Полиция странно себя вела и допустила хулиганам собраться и шествовать по городу. Какие-то два офицера бросились на флаги, их сорвали, а несших их передали полиции – тем дело и кончилось. Хотя все это давно могла сделать полиция и не допускать скопления толпы, ибо публика совершенно не реагировала на беспорядки.

«Трудовая копейка», 9 января

«Трудовая копейка», 9 января

На «Максиме Горьком».

На станции тесно, душно. Пассажиры лежат на полу, на лавках, на котомках. Ни звука. Только тишину нарушают носовой свист да храпение…

Где-то в темноте угла брякнул звонок. Пассажиры, усталые сонный, голодные, вдруг зашевелились встрепенулись.

Из темноты вытеснился сторож, крича сиплым, надрывающим голосом:

– Поезд опоздал на 9 часов! Сейчас пойдет. Максим Горький. Желающие могут на нем ехать до Ряжска.

Пассажиры хлынули на платформу, тесня и давя сумками один другого.

Я тоже направился по общему течению.

«Максимом Горьким», оказался поезд, составленный из вагонов четвертого класса. Вагоны полны народа, настоящего русского, с огромными котомками, и речь всюду с каждой полки, с каждой лавки, слышится русская настоящая, спокойная и твердая.

Вагон, в котором я поместился, наполнен крестьянами и солдатами.

Душно и негде шагнуть, негде присесть… С полок торчат лапти, виднеются всклокоченные головы и бороды. Проходы загромождены котомками. На каждой полке ведется разговор и все говорят о политике. В одной группе лаптей рыжебородый мужик авторитетно говорил:

– Добра ждать нечего, коли ушел граф Игнатьев.

Я был поражен больше, чем может поразить внезапный удар грома, потому что мужик говорил о министре таким томом, каким могут говорить только парламентские политики.

На самой верхней полке читают вслух газету; вокруг нее теснятся лапти. Ниже о чем-то рассказывает солдат; другой, с глубоким шрамом на щеке, его поправляет.

Слушатели молчат и только временами качают головой… Я услышал только последние слова. Солдат, возвыся голос, возмущенно заключил:

– Мы, солдаты родину грудью защищаем! Ни за какие блага не продадим ее!..

И опять заговорили все о Сухомлинове, о Штюрмере…

Мужик, на которого привыкли в верхах смотреть как на нечто бессловесное, непонятное, похожее на вьючного животного, теперь знает Сухомлинова, Штюрмера графа Игнатьева и, по всей вероятности, знает и все то, что от него так тщательно скрывают.