Через эти взаимоотношения в фильме будут вскрыты все предрассудки и клише, которыми за долгие годы своего существования оброс русский балет, превратив безупречную танцовщицу в деструктивный образ самой себя. Балерина мумифицировала в себе все пережитки советской культуры, которые еще недавно было принято называть традицией и на которые теперь, в эпоху гласности и демократии, стало модно, как на ведьму, охотиться. Юля, выразив сомнение в необходимости своего служения балету, парадоксальным образом в фильме становится «адвокатом» русского балета в глазах обывателей и представителей субкультуры. Причем замечание Игоря, указавшего на уличный развал с матрешками: «Вот, весомо, грубо, зримо! Понимаешь, искусство должно нести радость народу, а не кучке хилых балетоманов», — самое безобидное, с чем она столкнулась на своем пути.

Знакомство с родителями Игоря становится первым моральным потрясением для девушки. Они, как люди интеллигентные, начинают вести светские беседы с девушкой, и выясняется, что все их представление о балете построено на сплетнях: «А правда, что после еды балеринам нельзя два часа садиться ? А от кого родила балерина Икс, ведь ее муж давно в Америке? А правда, что жена такого-то застала своего мужа-танцовщика в постели с мальчиком?» Если поначалу Юля пытается отвечать серьезно, что все это выдумки и она не в курсе личной жизни других, то потом психует и заявляет, что да, правда: «Балерины все время голодные, со всеми трахаются, а мужики — педики». Но глупости, интересующие мать парня, меркнут на фоне высказываний отца: «Я как раз в Англии был, когда Григорович приехал. Ну, это даже не провал, это хуже, чем провал. О гастролях газеты писали с юмором. Похоже, наш классический балет у них ассоциируется с эпохой Брежнева». Юля попыталась возразить, что кто-то же должен сохранять традиции, но отца Игоря не переубедить: «Я не о традиции. Я об уровне. У них как раз традиции сохранились в чистом виде со времен Павловой и Нижинского. И кстати, всемирная школа русского балета находится ведь в Вашингтоне, а не в Москве. И это абсолютно закономерно. Что касается Большого, то это скорее из области черного юмора. По-моему, только Кировский пока еще держит марку».

Если родители Игоря подвергли критике репертуарную политику Большого, то андеграундный художник Женя (Виктор Авилов), с которым Юлю знакомит Игорь, ставит перед девушкой краеугольный вопрос: а что в принципе достойно называться искусством в современной России? Юля честно говорит, что работы Жени ей не нравятся, потому что непонятны. Художник с высоты своего «опыта» объясняет ей, что в картине важен не смысл, а настроение, и вообще рисует он для себя, а не чтобы публике было понятно. «Для себя — это не искусство, а самодеятельность», — парирует Юля. На его вопрос, что же тогда есть искусство, она отвечает: десять процентов таланта, а девяносто — работы. Разумеется, то, что составляет суть балетной профессии, — адский ежедневный труд, через пот и боль, не вызывает особого энтузиазма в сознании современного «живописца». Он отмахивается от искусства через жертвенность артиста: «Вот уже проценты пошли, это уже не искусство, а плановое хозяйство. Понимаешь, это совдеповская идеология — искусство для кого-то, насильно осчастливить человечество. У меня, слава богу, нет мании величия. Нравится — хорошо, не нравится — это дела не меняет. Я был в Бразилии на карнавале, так там люди с утра до вечера танцуют, для себя. Вот это — искусство. А когда от звонка до звонка — это служба. Я неправ? Вот я получаю удовольствие от того, что я делаю. А ты?» Сначала Игорь с матрешками на уличных развалах, теперь бразильское шествие в разноцветных перьях как альтернатива балету — все это абсолютно в стиле карнавальной эстетики переворачивает, подменяет культурные ценности и обесценивает весь прошлый советский опыт, достижения которого маркируются как «мания величия». Снова русофобские идеи про «великодержавный шовинизм», на который Юле нечего ответить.