Снег лежит на крышах, на улицах. На Неве плывшее сало смерзлось, остановилось, превратилось в чешуйчатое серое поле. Нет больше пути буксирам и пароходикам. Черной тушью нарисованы деревья. Зима. Вторая блокадная. Ленинградцы уже таскают дрова на санках. По утрам убирают снег закутанные в платки женщины. На окнах слабые ледяные узоры. Нет-нет пахнет теплым ветерком – уже липкая грязь на тротуарах, и Неву развезло – промоины блестят свинцовым блеском.
Странны открытые окна в квартирах. Это владельцы жилищ ушли на производство, перешли на казарменное положение и не возвращаются домой неделями. Старые развалины, к которым пригляделся глаз, не привлекают больше внимания пешеходов.
Ленинград в ноябре всегда мрачен. Стоят темные дни. В мирные времена в раннем освещении витрин, в разноцветном сиянии окон, в грохоте и гуле уличной сутолоки, в звоне бесчисленных трамваев и автомобилей ранние сумерки не были так заметны. Они во всяком случае были обыкновенны, как лондонские туманы. Сейчас эти туманные, холодные вечера по-особому значительны.
Если писать день за днем летопись города, то как будто ноябрь не очень отличается от октября, однообразная осень сменяет однообразное лето, и даже война не представляет особых трагических эффектов. На самом деле это не так. Как солдат на фронте из новичка делается ветераном, гордится рубцами и ранами, подвигами товарищей, втягивается в походную жизнь, – так втянулись жители Ленинграда в свою необыкновенную каждодневную работу. Повесть жизни каждого очень разнообразна. Когда-нибудь тысячи дневников лягут на стол историка, и тогда мы увидим, сколько замечательного было в незаметных биографиях простых русских людей.
Какое трогательное внимание друг к другу родилось в первую военную зиму среди мрака и холода. Оно осталось и сейчас. Профессор колет дрова за больную уборщицу и отдает ей продукты из своего пайка. Почтальон на вопрос «Что-то писем давно нет? Вы не теряете ли их?» испуганно отвечает: «Что вы, что вы! Да разве можно сейчас письма терять. Ведь пишет-то кто? С фронта пишут, родные наши, уехавшие наши пишут – мы ведь понимаем, какое это дело».
<…>
Будет и на нашей улице праздник! Вот он, этот весенний день зимой, малиновый звон невидимых колоколов, раскаты грозы в сумрачном небе. Победа под Сталинградом! В последний час! Что может быть радостнее этих сообщений. Город всколыхнулся, и незнакомые люди разговорились, как старые знакомые. «Немцев побили», – кричали школьники. «Немцев побили», – восклицали старики, перебивая друг друга. Многие плакали от радости у микрофонов.