В Ленинград приехала целая группа гастролеров: Яков Флиер, Владимир Яхонтов, Ирма Яунзем, Леонид Утесов со своим джазом. Сегодня побывал на концерте Утесова. Он играл с колоссальным подъемом. Публика приветствовала его очень горячо. Приятно снова побывать в Большом зале Филармонии. Во время войны я ни разу там не был. Великолепный зал с белыми колоннами хорошо сохранился.

Здесь все оставалось по-старому. Только буфет был закрыт и с люстр сняли хрустальные подвески. В зале холодно. Слушатели сидят в пальто, капельдинеров с программками нет. В зале много людей в военной форме.

Я очень переживал чудную музыку. В начале концерта душили слезы. Послезавтра иду на Яхонтова и на Флиера [М. К.].

Блокада. Воспоминания и дневники очевидцев / авт. – сост. В. М. Давид. М., 2014. С. 529–531.

Михаил Дудин. «Через Неву и на Берлин!»

Фашистам так и не удалось переправиться на правый берег. Нева оставалась нашей от Ладоги и до Балтики, от Орешка до Кронштадта.

Правое было на правом берегу. А на левом – мерзость запустения человеческой души, жестокость страха и отчаяние мнимого беспамятства. Там была тьма, ночь, ненавидящие глаза злобы, ненависть жадности, вызывающие святую жажду расплаты, огонь отмщения. Мы жили тогда этими словами, исполненными особенного смысла, который вкладывался во все наши действия.

И сейчас слова эти мне не кажутся банальными, они сосредоточивают и настораживают.

И что из того, что все мои сверстники обзавелись уже внуками. Ничего удивительного: тридцать лет – срок немалый. Срок, который подарила нам судьба.

При встрече нам всегда не хватает пальцев на руках, если мы начинаем вспоминать погибших. А мы их вспоминаем при каждой встрече, ибо знаем, что могли оказаться на их месте.

И все-таки нас мало осталось. Очень мало. Мало, как зубов в моих деснах: два вверху да два внизу – все блокадный стоматит выкрошил, и хвойная настойка не помогла, хотя я ее выпил столько, что до сих пор чувствую во рту ее горьковатый терпкий привкус, сводящий челюсти.

А мы любили жизнь. Как мы ее любили! Любили всей нетронутостью молодости, всей нежностью скрытого под нарочитой грубостью удивления. Всей влюбленностью в мечту о совершенстве мира и о собственном совершенстве. Всей жаждой познания. Всей жутковатой готовностью к подвигу.

И жизнь не поскупилась. Она взвалила на наши головы и плечи такие испытания, перед которыми не всегда выдерживала железная воля, закаленная и отшлифованная опытом.

За нашими молодыми характерами тоже был уже немалый опыт предельного напряжения и разума, и силы. Нам уже основательно протер розовые очки юности колючий снег финской кампании, из которой мы вынесли, приобрели на всю жизнь солдатскую уверенность в простой истине: не выручишь товарища – сам пропадешь. И эта истина помогла нам и в ту далекую зиму 1939/40 года на Карельском перешейке, и на полуострове Гангут, где мы стояли действительно насмерть и были хозяевами положения. И мы вспоминаем об этой тогдашней победе нашего духа как о празднике. И это воспоминание молодит наши души.