Здесь останавливаются автобусы с туристами и, наверное, экскурсоводы рассказывают приезжим о том, какой ценой герои держались за эту омытую их кровью священную землю.

Мы, как мальчишки, выковыриваем из наплыва речного песка рваные осколки железа и кладем их в карманы, словно это уж очень нам необходимо.

Потом мы едем дальше. Машина минует невысокий соснячок. И в соснячке видны серебряные заборчики, кресты, колонки с подкрашенными красными звездами. Могилы…

– Густонаселенная земля, – говорит кто-то из нас.

– Постойте! – вскрикивает Буштаренко. – Мы же проехали.

И машина, свернув на обочину, разворачивается и съезжает у соснячка на проселок. Мы выходим на берег и смотрим на Неву, покрытую чистым торосистым льдом, поблескивающим на солнце. Смотрим на правобережный голый лесок, оглядываемся вокруг себя и, перескакивая через заплывшие траншеи, опускаемся мимо старого командного пункта, превращенного сообразительным хозяином новой деревни, выросшей на воронках, в погреб, по крутому откосу к берегу, который оседлал наш полк тридцать лет назад.

«Через Неву и на Берлин! Вот наша задача!». Кто первым сказал это тогда? Или комиссар дивизии Иван Ерофеич Говгаленко, или командир нашего полка Александр Иванович Шерстнев, или парикмахер-пулеметчик Дима Вайсман, или повар и разведчик Федя Бархатов? Я уже не помню. Я знаю, и наверняка, только одно: этим жила вся наша дивизия, потому что другого пути у нас не было и не могло быть. Потому что так диктовали нашим душам две неразлучные сестры – Обида и Справедливость. А когда они заберутся в душу, от них уже не избавиться, это тоже понимал каждый из нас.

– Мы с утра до вечера пропадали на Неве, – вспоминает Ваня Павлов. – Там, под Новосаратовской колонией, мы сотни раз при полной выкладке перебирались по торосистому льду на правый берег и выскакивали на крутой обрыв. Мы научились не останавливаясь перебегать Неву за девять минут. А она там чуть пошире, нежели у Марьина.

Мы идем по мерзлому берегу, три очень пожилых человека. Идем, подняв воротники, потому что с Ладоги дует в лицо настоящий зимний ветер. Мы идем, и каждый вспоминает про себя то утро. Стальную окалину зимней зари над редкими, посеченными деревьями. И тишину. Сосредоточенную тишину перед боем.

Через Неву и на Берлин!

Казалось, от первого выстрела осел снег, а на противоположном берегу взметнулся бурый столб земли. И следом за ним, нарастая с каждой минутой, входил в силу артиллерийский шквал. Постепенно деловито включались в работу все калибры артиллерии. И когда после двухчасовой подготовки вал грохочущего огня стал откатываться в глубину левобережья, вот тогда на разрытый, обожженный берег, на разнесенный в щепки лес и двинулась наша пехота. Она пошла, разгоряченная и оглохшая от грохота, по скользкому льду. И в первых цепях, как всегда, – саперы. Срывающимся голосом, стараясь перекричать грохот, капитан Салтан, бежавший впереди, орал во всю глотку: