Даже вымученное и неохотное признание жены Марковского, которая сказала: «В Благовещенске мы были с ним в одной группе и проводили все время вместе, но я жила в отдельном номере», – не поколебало решимость суда оправдать ее мужа[892]. Тем временем двое холостяков, проходивших по тому же делу, были осуждены, хотя адвокату Андреевского С. Д. Босько удалось добиться для него сокращения срока заключения на один год. В дополнение к уже приводившимся аргументам, использованным Босько в этом деле, следует упомянуть и примененный им прием гетеросексуальной защиты. Верховному суду адвокат заявил, что во время судебного разбирательства «по делу точно установлено, что Андреевский не являлся в полной мере гомосексуалистом», поскольку между эпизодами мужеложства был перерыв в полтора года. В апелляции Босько утверждал, что двадцатитрехлетний неженатый студент «еще молод и может исправиться и при меньшем сроке наказания»[893]. Адвокат сместил акцент с акта мужеложства на идентичность и настаивал, что его клиент в своей основе «нормальный» и, следовательно, исправимый. Для описания отношений между полами термин «гетеросексуальность» не использовался ни в одном из дел о мужеложстве, слушавшихся в Московском городском суде. И тем не менее в процессе терминологических споров касательно того, кто был «педерастом» или «гомосексуалистом», адвокаты и подсудимые (вероятно, по подсказке судебных следователей и судей) стремились подчеркивать маскулинность обвиняемых, которая основывалась на «нормальной» сексуальности и семейных узах. Во время закрытых судебных заседаний, на которых рассматривались дела «гомосексуалистов», мужская гетеросексуальность получила новое смысловое наполнение.

«Противоестественная половая жизнь с разными женщинами»

В то время как переоценка мужской гетеросексуальности проводилась преимущественно в судебных процессах по обвинению мужчин в мужеложстве, сталинские идеалы «нормальной» женской сексуальности строились без обращения к каре за однополую любовь. Взаимная женская любовь происходила в частных пространствах, а не на сексуализированных публичных территориях, оккупированных мужской гомосексуальной субкультурой, и не привлекала внимания милиции. И все же, несмотря на отсутствие прямо выраженного запрета, нейтральный в гендерном отношении закон охватывал деяния, предполагающие отношения между взрослыми и «лицами, не достигшими половой зрелости», и допускал уголовное преследование женщин за секс с девочками. Два таких дела, имевшие место в Московском регионе (в 1925 и в 1940 годах), показывают, как изменялись взгляды юристов на женскую гомосексуальность. Этот сдвиг отражает более глубокие изменения в советской половой этике, а также обнаруживает фрагменты лесбийского существования в сталинскую эпоху.