Отчего же нужно было прилагать столько усилий ради столь немногочисленного количества судебных дел? Вероятно, ответ лежит в социальном положении и должностях, которые эти люди занимали. Из тридцати шести подсудимых в московском процессе о мужеложстве семь мужчин были рабочими[907], двадцать шесть – конторскими служащими или управленцами[908], еще трое относились к духовной среде или являлись бывшими священнослужителями[909]. Большинство были квалифицированными и работящими и имели приемлемое для режима классовое происхождение. За редким исключением они не были ни «деклассированной шпаной», ни «остатками эксплуататорских классов», которых нарком юстиции Н. В. Крыленко выделил в своем докладе 1936 года, оправдывая новый закон против мужеложства. Наоборот, эти люди (включая и Степанову) происходили из той ценимой властями группы городских рабочих и интеллигенции, которую сталинские меры должны были выковать в социалистическую инженерно-управленческую элиту. Все стороны на этих судах стремились, по словам Крыленко, «переработать нас самих, воспитать в нас самих нового человека <…> [и заложить] новые отношения в быту». На этих процессах за закрытыми дверями советское правосудие помогало навязать сталинскую принудительную гетеросексуальность, особенно в ее маскулинном варианте. Предметом беспокойства была мужская гомосексуальная субкультура бульваров и втягивание в нее «исправимых», иногда даже «нормальных» мужчин. Однополые взаимоотношения разоблачались милицией и бдительными гражданами, фиксировались следователями, освидетельствовались врачами, обвинялись прокурорами, косвенным образом защищались перед глазами публики, когда публиковались частная переписка или дневники, и оправдывались или опротестовывались адвокатами, которые иногда просили о снисхождении к клиентам, уверяя, что те исправятся. Разумеется, это было преимущественно неравное состязание, и людей, попадавших в клещи системы, стыдили, запугивали, а чаще всего заключали в тюрьму за сексуальную идентичность, которая создавалась и переписывалась за закрытыми дверями.

Располагая данными психиатрического освидетельствования Степановой, предоставленного подчинявшимся властям Институтом судебной психиатрии имени В. П. Сербского, а также данными гинекологической оценки физического вреда (лишение девственности), который Степанова нанесла своей юной подруге, советское правосудие подготовило новое определение Степановой как лесбиянки с точки зрения медицины и юриспруденции. В редких случаях, когда однополые отношения между женщинами становились предметом судебных разбирательств, юристы и врачи, дабы интерпретировать этот незнакомый феномен, обращались к профессиональному багажу историков права и гинекологов-криминалистов. Они исходили также из нового сталинского понимания гендерной роли женщины и выражали крайнюю заинтересованность тем, чтобы направить женскую сексуальность в правильное (гетеросексуальное) русло, а затем и к главной цели – материнству. Стремление укрепить принудительную гетеросексуальность бросается в глаза, особенно это прослеживается в вопросе о половой зрелости. Тот, кто определял «сексуальную зрелость», определял и возраст согласия, начиная с которого государство предоставляло молодым гражданам свободу в половых отношениях. Новые правила по судебной гинекологии 1934 года предписывали определять половую зрелость исходя из способности к деторождению и уходу за новорожденным (данный термин всегда применялся только к лицам женского пола). Оставаться незамужней или забеременеть – вот практически вся свобода, которой при сталинизме обладала женщина в сексуальном плане. В 1940 году советские юристы не допускали и мысли, что женская сексуальность может иметь иное предназначение, нежели материнство (например, для получения удовольствия или эмоционального удовлетворения).