Виктор приходит в камеру и приносит с собой аппаратуру. Садится и начинает уговаривать дать последнее интервью, чтобы сделать настоящий фильм. У него полно материала, но нужны финальные кадры.
– …Верена даже смонтировала половину…
Он рассказывает о том, что разгневанные фанаты подожгли наш мотель. Сгорело все, что было важно. Вся коллекция бабочек Ленца. Деньги Виктора. Не важно, что деньги, важно, что он впервые выиграл в казино – и эти деньги сгорели. Все разрушается и исчезает.
Имитация судебного процесса вместе с расследованием и прочими формальностями занимает не больше месяца. Процесс пришлось максимально ускорить, как в деле Билли Кука.
– Может, все-таки что-нибудь скажешь на камеру? – просит Виктор.
Я соглашаюсь. Виктор поднимается со стула, и рукав его рубашки задирается, он поправляет его и берет в руки камеру.
«…Вообще говоря, это странно. Процедура будет закрытой. Почему-то публичные казни вышли из моды. То есть спрос на них все так же высок, но правительство почему-то предпочитает держать народ в голодном напряжении. Смерть в прямом эфире будет иметь слишком высокие рейтинги. Страшно даже подумать про количество просмотров в Интернете. Они сочли, что с меня хватит.
Так вот все будет происходить в пустой комнате. Передо мной обязательно будет глухое, пуленепробиваемое стекло, за которым будет стоять пара следователей. Они будут моими слушателями. Им я и скажу свои последние слова. Фишка в том, что они ни черта не рубят по-немецки, а по-английски я говорить не буду. Мое последнее слово никто не поймет. Это странно, правда? В этой речи не будет фразы “я признаю свою вину”. Я виноват только в том, что еще жив, а она – нет. Ничего. Это скоро исправят».
34. Последнее интервью
34. Последнее интервью
Если бы Верена снимала кино, она бы убила себя намного раньше. Она любитель финалов в духе «Шестого чувства» и «Бойцовского клуба». Скорее всего, она бы убила свою героиню в подвале. Та скончалась бы от воспаления легких, а все остальное она бы представила игрой больного сознания. Ладно, возможно, она прописала бы себе эффектную смерть в поезде метро. Еще она не любит плохих концовок. Таких, знаете, когда приходится выстраивать кадр в камере для смертников. И любит «Секс Пистолс». Поэтому она вполне могла бы прописать такой финал: я накачиваюсь наркотиками, принимаю Верену за кого-то другого и убиваю ее. Наутро просыпаюсь. Луиза водит ручкой по моей руке и говорит:
– Можешь называть меня Верена.
Я морщусь от такого финала. Если бы человек был режиссером своей жизни, было бы слишком скучно и предсказуемо. Я думаю, что человек может быть персонажем или, на худой конец, зрителем, но не режиссером. Конечно, режиссер обязан учитывать требования целевой аудитории, иначе фильм не досмотрят до конца. Обязан исходить из логики своих персонажей, иначе будет выглядеть неправдоподобно.