* * *

Вопреки авторам военных мемуаров и дневников, которые, подобно посетителям туземной деревни на Всемирной промышленной выставке в Париже 1867 г., с неискоренимым любопытством рассматривали и описывали в ходе войны с СССР необычную природу, быт советских людей, их язык и проч. (Мягкова, 2019: 203–222), Бах-Зелевский почти не занимался этнографическими наблюдениями. Его задача была не познать и понять противника, а подчинить и (или) истребить его.

В отличие от многих немецких военных мемуаристов, уделявших внимание климату России, о погоде Бах-Зелевский пишет только тогда, когда она, с точки зрения немца, либо устраивает неприятные сюрпризы: «В ночь с 6 на 7 мая в Смоленске выпал снег, как зимой» (с. 201); «cо вчерашнего дня в Минске минус 16 градусов, а в Смоленске лежит снег» (с. 249), либо мешает воплощению намеченных планов: «После сильного дождя дороги превратились в нечто невероятное, так что по ним совсем невозможно проехать. Автомобиль постоянно застревал в грязи» (с. 161). Лишь изредка сомнения и разочарования настраивают автора дневника на философское созерцание природы: «Длинные восточные вечера угнетают. В этой колоссальной славянской 100-миллионной массе они могут вызвать определенную меланхолию. Я чувствую это на себе. Или же это политические сомнения?» (с. 157)

Устраивая себе комфортный быт в больших городах, Бах-Зелевский не интересовался буднями простых людей, устройством крестьянской избы или назначением валенок и тулупов. В редких случаях, когда обстоятельства сводили его один на один с грубым «жильем дикаря», он оставлял в дневнике раздражительные заметки: «Я жил… в партийном доме, деревянном строении под старыми дубами, рядом с ручьем, где неустанно гоготали дикие утки» (с. 155); «Из-за опасности подцепить вши (sic!) спать мне пришлось не на кровати русского крестьянина, а на короткой деревянной скамье» (с. 174); «Ночью заснуть не удалось, так как какой-то идиот сделал 20 выстрелов из пистолета» (с. 192).