В 1912 году Овчинников становится присяжным поверенным. К 1916 году под его началом работает трое помощников. О каких-то еще известных процессах с его участием информации обнаружить не удалось. Политику Овчинников тоже не забывает: в показаниях он упоминает о своих выступлениях в «предвыборной кампании в государственную думу второго и третьего созывов». После Февральской революции, в мае 1917 года, Борис Михайлович был избран одним из 65 членов ЦК Партии народной свободы[343], а в июне стал гласным Московской городской думы от той же партии.
О дальнейших событиях не известно ничего – кроме того, что в какой-то момент семья Овчинниковых (две дочери, Ирина и Инна, родились в 1911 и 1914 годах) оказывается в Крыму[344]. Логично предположить, что они уехали из Москвы на юг сразу после октября 1917 года или позже – до некоторого времени это было вполне возможно. Большевики под командованием все того же Фрунзе заняли Крым в ноябре 1920 года, а в мае 1921-го, когда ужасающий красный террор там почти закончился, Фрунзе выдает Овчинникову свою «аттестацию» (где именно и при каких обстоятельствах произошла их встреча – неизвестно[345]). Это, вероятно, помогло Овчинникову найти в Крыму работу – как пишет в своем письме Маленкову вдова Бориса Михайловича, семья оставалась в Ялте и Симферополе до 1930 года в связи с плохим состоянием ее здоровья, а Овчинников сначала работал нотариусом, а затем вступил в коллегию защитников Крымской АССР (учреждена не позднее 1925 года).
Осенью 1929 года Овчинниковы переезжают в Москву, и, по-видимому, с 1930 или 1931 года Борис Михайлович числится членом МКЗ (списки личного состава МКЗ за 1931–1935 гг. на сегодняшний день не обнаружены). О каких-то крупных процессах с его участием опять же неизвестно. Как видно из материалов дела, одно время Овчинников работал в Народном комиссариате внутренней торговли, а приблизительно с 1933 года – юристом в Государственном академическом малом театре.
Есть основания предполагать, что Овчинников тесно общался с кругом «старой» адвокатуры (бывшими «общественниками», многих из которых он знал еще до 1917 года). 4 января 1937 года дочь Н.К. Муравьева Татьяна Волкова пишет матери в Париж:
«…Сегодня мы хоронили папу[346]. Из дому мы тронулись в 3 часа и в 4 были уже на Новодевичьем. Было очень много народу, все очень трогательно выражали свое сочувствие. На могиле сказали две речи Николай Николаевич Гусев[347] и Борис Михайлович Овчинников»[348].
Вряд ли возможно с точностью установить, чем был вызван арест конкретно Овчинникова, учитывая, что в феврале-марте 1938 года Управлением НКВД по Московской области были арестованы более 50 членов МКЗ. Арест Овчинникова был санкционирован 17 марта; до него, в конце февраля, были арестованы и допрошены Сапгир и Меранвиль (интересно, что в протоколе допроса последнего от 9—10 марта Овчинников назван «ныне арестованным», хотя на самом деле его арестовали 21 марта); оба они упоминают Овчинникова в числе участников «эсеровско-меньшевистской контрреволюционной организации». Немного позднее, когда уже следственное управление НКВД СССР занялось разработкой самых известных «старых» адвокатов (арестованного еще в ноябре 1937 года Малянтовича, Мандельштама, Долматовского, Тагера и других), организация превращается в «кадетско-меньшевистскую», где руководителями «кадетского» направления были назначены Мандельштам и Овчинников – других известных бывших кадетов в МКЗ просто не нашлось.