Личность Гермы ясно определяется из самой книги. Он открыто и многословно перечисляет подробности своей жизни и жизни его семьи.

Мы узнаем, что, будучи христианином-рабом, он был продан в Рим женщине по имени Рода, которая потом отпустила его на свободу. Став свободным, он женился, был удачлив (хотя и не всегда в ладах с законом), но снова обеднел.

Герма рассказывает, что во время гонений его дети отступились от веры, предали собственных родителей, вели нечестивый образ жизни.

Давая себе характеристику, пишет о том, что он тугодум, но человек неуемного любопытства. В то же время он видит себя "терпеливым, добронравным и всегда улыбающимся, исполненным наивности и простодушия". Из всего этого мы можем заключить, что перед нами простой человек с ограниченным кругозором, но по-настоящему благочестивый и думающий.

Как бы то ни было, его книгу высоко ценили в ранней Церкви как нравственное назидание, и, согласно Афанасию, она служила пособием для оглашаемых, а во II и III веках некоторые церкви даже иногда признавали ее боговдохновенным Писанием. В Синайском кодексе — списке греческой Библии V века — Пастырь (вместе с Посланием Варнавы) располагается после книг Нового Завета.

Тайное распространение, а затем официальное признание христианства в Древнем Риме не привело к революционным преобразованиям в сфере художественного выражения мироощущения человека. Лишь много позднее церковь в своем учении и идейно-воспитательной системе определила роль художественных образов и связанной с их производством деятельности.

Раннехристианские общины не уделяли внимания изобразительному воплощению религиозных тем и либо использовали языческие изображения, наполняя их аллегорическим значением, намекающим на новое религиозное верование, либо прибегали к изобразительным символам, имеющим смысл криптограмм.

К намеку, аллегории или символу прибегали не из практической необходимости зашифровать христианский характер изображений, а в силу откровенного нежелания передавать в образах, в определенном мифологическом ключе новое представление о божественном.

Этот вопрос будет поставлен и разрешен в рамках христианской доктрины путем долгих и зачастую острых споров. Отсутствие собственно христианских изображений в начале христианской эры объясняется сложностью и напряженностью общей обстановки в области культуры.

Христианство было глубоко связано с двумя великими доктринами — эллинистической и иудейской, отношение которых к возможности передачи божественного в чувственно осязаемых формах совершенно противоположно: эллинистическая доктрина в силу своего классического происхождения представляет божественное начало не иначе, как в осязаемости природных и антропоморфных форм, иудейская — исключает и осуждает как идолопоклонство изображение Бога.