– Лжёшь. Раз что-то рядом с ней чувствовал, то явно лжёшь.

– Это никак не повлияло. Клянусь! – тут же испуганно выкрикнул шут, сообразив, чем чревато подобное обвинение. Очарованных фейри приравнивали к пособникам и казнили без суда и следствия. Поскольку считалось, что свободу воли они потеряли.

– Ты лжёшь либо в том, что чувствовал её воздействие, либо в том, что оно не повлияло. Одновременно это быть не может, поскольку фейри очаровывают навсегда и воздействуют лишь так. Итак, ты очарован?

– Нет! Клянусь!

– Значит, воздействия не было?

– Не было…

– Значит, объективных оснований обвинять герцогиню у тебя нет?

– Нет.

– Тогда с какой целью ты её обвинил?

– Я заблуждался.

– Ещё слово лжи, и языка у тебя не будет. Терпеть не могу лжецов и считаю, что язык им ни к чему. Поэтому хорошенько подумай и ответь коротко и по существу. Времени у меня осталось мало. Я тороплюсь, и если долго думать будешь, то я уйду, а тобой палач займётся.

– Мне понравилась герцогиня, – поняв, что выкрутиться другим способом не удастся, шут решил, что частично рассказанная правда может помочь.

– И? – нетерпеливо произнёс Альфред, торопя с пояснениями к ответу.

– Я хотел, напугать её обвинением.

– Зачем?

– Надеялся, она будет сговорчивее, если будет бояться, – в голосе шута послышалась обречённость, он начал понимать, что выкрутиться уже не удастся и кара ему грозит серьёзная.

– То есть ты умышленно и безосновательно обвинил её в надежде, что она разделит с тобой ложе? – усилил нажим Альфред.

– Так далеко я не загадывал. Но, конечно, не отказался бы от такого… – сломленный его напором, нехотя признался тот.

– Ты поступил богомерзко, замышляя склонить к разврату и прелюбодейству мою духовную воспитанницу и наречённую дочь, – в голосе Альфреда зазвучал нарочитый пафос и нескрываемый гнев.

– О, Господи… – тут же испуганно прерывистым голосом запричитал шут, понимая, что подобное родство чревато гораздо более тяжкими последствиями для него, – я не знал о том, что она ваша наречённая дочь. Клянусь! Я не посмел бы… Простите… Я виноват… Очень… Я готов любую епитимью, я любое наказание сам готов принять. Смилостивитесь… Чем угодно готов искупить… Я никому ничего дурного о ней не говорил…