— Ружичка! — Алиса уже занесла руку, но неожиданно улыбнулась и превратила удар в короткое, нежное касание. — Дуралей ты. Можешь хоть раз что-нибудь серьезное сказать?

— Могу, — согласился я. — Я тебя люблю.

— Я же сказала — серьезное… — начала Алиса и осеклась. Уставилась на меня.

Широко распахнутые карие глаза. Смешные «петухи», выбившиеся, как обычно, из ее прически. Белая, завязанная узлом на животе, рубашка и красный галстук на руке. Такая взбалмошная и своенравная. Резкая и грубоватая, нежная и беззащитная. Самая лучшая. Любимая.

И внезапно что-то случилось, и стало вдруг неважно, что вокруг ясный день, и центральная площадь, и малыши носятся, и под землей таятся мрачные секреты, и за нами следит теперь наверняка руководство базы с трех как минимум точек. Хочется людям поцеловаться рядом с памятником — пускай себе целуются. На то и молодость, верно?

— А вообще есть еще одна хорошая новость, — сказал я, наконец, оторвавшись от ее губ.

— Еще лучше, чем эта? — Алиса показала мне язык, и я чуть было не передумал рассказывать, но чудовищным усилием воли сдержался.