Беглецов привели, всех и сразу, связанными по рукам, и ногам. Произошло это перед вечерним приёмом пищи, когда ужин готовили ещё с учётом отсутствовавших в расположении лагеря людей. А уже утром старший кок знал, что число едоков в его списке сократилось ровно на восемь человек. Никто ему об этом не сообщал, этот старательный и в меру упитанный работник сферы общественного питания лично присутствовал во время сокращения моего личного состава, точно так же, как и все остальные, составляющие его. Поэтому давать отдельные распоряжения, по поводу непредвиденной экономии продуктов, мне не пришлось.

Как поступить с людьми, нарушившими один из самых строгих законов в этом бардаке, я не знал до последней минуты. Даже, когда восемь, не по возрасту серьёзных солдат, стоя с мечами в руках за спинами коленопреклонённых беглецов, ждали моей отмашки на исполнение приговора, бледными лицами поглядывая в мою сторону, я ещё не был уверен, какой именно приказ отдам. Почему выкрикнул: "Коли"", а не "Отставить!", до сих пор не пойму. Зато сейчас я прекрасно осознаю, что возврата по ту сторону линии, разделяющей любого местного, власть предержащего, от обычного человека, мне уже нет. Точно так же, как никогда я уже не буду тем свойским парнем для людей, попавших в сети зависимости от меня, каким был ещё несколько дней назад. И дело здесь не в их желании воспринимать меня таковым, я сам этого не хочу. Сдаётся мне, что будь я с гребцами самую малость по строже, возведи барьер между нами немного повыше и веди себя с ними не так панибратски, всё бы здесь сложилось по другому. Не было бы на окраине леса этих восьми свежих холмиков и не смотрели бы мне в след сотни глаз, с ужасом, ненавистью и с нескрываемым восторгом, от которого на душе ещё хуже, чем от всего остального.

Обстановка в нашем временном лагере, после небезызвестных событий, моментально поменялась на сто восемьдесят градусов. Гребцы сплотились, солдаты ощетинились словно волки, готовые порвать любого, кто зайдёт на под контрольную им территорию, а все остальные держали нейтралитет, делая вид, что всё произошедшее их не касается. Даже Павлик, по существу мой единственный друг, на этом острове и тот затихарился. На прямую он меня не осуждал, но взгляд его нет нет да и говорил мне открытым текстом: "Эх Серёга, не ожидал я от тебя такого". А вот я же напротив, вел себя, как ни в чём не бывало и поведение моё было не наигранным. Переспав ночь после казни я, если то состояние, в котором находился, можно обозвать таким приятным словом, как сон, утром следующего дня встал другим человеком. Нет дьявольские отметины на мне не появились и огонь разжигать взглядом я не научился, но внутри меня чего то всё равно поменялось. Возникало такое ощущение, что какая то шестерёнка там сломалось, а может быть наоборот, встроилась куда то не туда и вертит мной в противоположном направлении. Не знаю, что конкретно произошло с моим душевным состоянием, но именно в то утро приказы мои стали жёстче, неуверенность в голосе исчезла полностью, а требовательность к исполнению поручений возросла вдвое и вообще впечатление было таковым, что за одну ночь я перешёл в совершенно другую весовую категорию. Люди — это, конечно же, тоже почувствовали и вести со мной стали себя совсем иначе. Нет, не шарахались, по поводу и без, и не убегали при встрече, но глаза отводить во время разговора многие пытались, кроме мальцов, пожалуй, как бы это странно не выглядело, при их то ещё не полностью сформировавшейся психике. Эти ходили, как ни в чём не бывало и даже наоборот, с гребцами вели себя нарочито грубо, стараясь зацепить кого нибудь из-за любой мелочи, тем самым провоцируя команду на очередной безрассудный поступок.