Ну… что ж, отлично – впервые за три матча появился повод использовать зимний камуфляж бронекостюма. Под звуки предупреждающих о времени готовности сигналов я прошел в камеру настройки, соседнюю с той, где скрылся Валера, и оставив оружие в специальном держателе, встал в капсулу. Вжав кнопку одного из вариантов возможного выбора, и пока механические держатели пульверизаторов меняли мою раскраску, последовательно поднял руки, широко расставил на ширине плеч, а после опустил.

Заходил в камеру я в черной броне, с серо-белой угловатой рисовкой на плечах в виде морды волка, вышел в броне белой, с черной волчьей мордой. С небольшой задержкой в камеры камуфляжа зашли Валера и Эльвира, также выйдя внешне другими. Перекрасилось и оружие – теперь белый арктический волк на моей винтовке стал черно-серым, а ствольная коробка белой.

Магазины к винтовке только так и остались черными – заранее я их не подготовил, по известным причинам. И теперь боеприпасы можно было забрать только в шлюзе перед выходом на арену. Впрочем, подобные мелочи заметил только я. Надежда просто тихо радовалась тому, что оказалась не одна, а Валера с Эльвирой продолжали разговор ни о чем, больше напоминающий иносказательную пикировку.

Дело было в том, что сразу после того, как отсекая от себя крики заживо сгорающего Горбунова, мы захлопнули двери машины, Валера задал мне очень интересный вопрос. На который я не сразу нашел ответ.

А именно – почему мы не принесли литератора в жертву, черпая силы из его смерти. Почему мы не убили его на месте преступления, было и так понятно – база отдыха, созданная как огромный жертвенный камень, маяком для грядущего открытия врат, неподходящее место для лишения кого-либо жизни. И поэтому никто не задал вопросов о том, почему и зачем мы Горбунова оттуда вывозим.

Был, кстати во всем произошедшем показательный момент, весьма меня порадовавший. Барбара Завадская, в понимании Эльвиры и Валеры, была моим человеком. И поэтому истязавший ее литератор, по их же мнению, был в первую очередь моим клиентом – и поэтому никто не задал мне ни одного вопроса, когда я сжигал его в поле. Не ставя под сомнение мои действия, и не внося разброд в ход операции. Но вот когда мы оказались в относительной безопасности, время пришло. Правда, сразу отвечать на поставленные вопросы я не стал.

Устал.

Действительно устал – как будто из меня стержень вытянули, оставив лишь гуттаперчевую оболочку. В незаполненные активными действиями минуты на меня наваливалась странная слабость, а в голове, от слишком сильного психоэмоционального напряжения, буквально гудело.