Настроение было под стать погоде, не хотелось даже прислушиваться к трепу Шлона, находящемуся в соседней комнате и вполголоса рассказывающему о том, как он стал винным магнатом Империи. Шлон любую ситуацию может повернуть так, что становится смешно.

В Монтенере со мной осталась сотня, считающаяся личной охраной, да полуэскадрон из бригады фер Дисса, остальные были сейчас где-то далеко впереди. И этого было много, но я привык к тому, что постоянно влипаю в какие-то истории, так что хотелось хоть как-то подстраховаться.

Я сидел в гордом одиночестве, барабаня пальцами по свежевыскобленной столешнице, на которой стоял подсвечник с толстой свечей, пока еще не зажженной ввиду не сгустившихся до состояния темноты сумерек.

Казалось бы, никаких особых причин для уныния нет, но почему-то на душе было тревожно. А из-за чего тревожно, я и сам понять не мог. Со мной такое бывает — навалится хандра не хандра, тоска не тоска, и сидишь, в голове перебираешь, что же является этому причиной. Как поймешь причину — сразу становится легче, не раз замечал.

Война? Ну так она далеко еще не проиграна, и можно надеяться на то, что и не проиграется. Дела тоже как будто бы идут хорошо. Так что же тогда, черт бы все побрал? Быть может, состоявшийся перед самым отъездом разговор с Коллайном, когда он пообещал в самом скором времени дать полный расклад по делу о готовящемся против императрицы заговоре? Коллайн говорил очень осторожно, я же не стал настаивать на том, чтобы он поведал все известные ему подробности.

Да и чего особенно неожиданного я мог бы услышать? Мне и самому известно, кто стоит во главе всего этого. Не то чтобы знаю, но уверен почти на все сто. Вскрывать этот гнойник давно уже было пора, и я бы непременно это сделал, но теперь придется ждать окончания войны, сейчас не время.

А может быть, не стоило ждать? Сколько можно откладывать? Может, именно в этом и есть причина того, что гложет меня? Пока я находился в Дрондере, мог ничего не опасаться. И сил у меня хватает, да и людей верных либо зависимых полно, не один научно-технический прогресс на уме. Людей и сейчас, после моего отъезда, у Коллайна под рукой достаточно, но тревожно на душе, тревожно. И назад не воротишься, затеянное мною дело никому не передоверишь.

Есть и еще что-то, что внушает беспокойство, но причины снова понять не могу. Где-то на краю сознания вертится, но не дается. Дьявол, хоть разворачивайся и в столицу возвращайся.

За спиной послышался тихий шорох. Мыши, что ли? Нет, мыши едва слышно шептаться не умеют.

— А ну-ка идите сюда! — со всей строгостью в голосе заявил я.