Нужно будет попенять Коллайну, ведь он убеждал меня, что их среди вардов не было. Слегка так попенять, потому что он взвалил на свои плечи так много, что даже удивительно, как Анри выдерживает этот груз. Однажды, еще в незапамятные времена, я напророчествовал Коллайну, что после женитьбы он обязательно заболеет зеркальной болезнью. Так вот, у Анри даже легких симптомов этой болезни не было. Плохой из меня получился пророк.

Дав пару дней отдыха лошадям, мы выступили на запад. Если Тотонхорн и разочаровался количеством воинов, прибывших вместе со мной, то не подал и виду. Сам он вел за собой, на взгляд фер Дисса, тысяч десять-двенадцать. Примерно столько же, возможно чуть больше, всадников должно быть и у тугиров. Ну и полк тяжелой кавалерии, присланной королем Готомом. Это помимо инструкторов, трабонских офицеров, хотя они — не самая большая наша проблема, тут специфика несколько иная, нежели в регулярных войсках. Кочевники — конница удалая, слов нет, но любая армия сильна дисциплиной, упорством и способностью стоять насмерть там, где прикажут. И чем-чем, а именно этими качествами степняки похвастать никак не могут. Думаю, с дисциплиной у Тотонхорна дела обстоят не намного лучше, так для чего же мы сюда прибыли? Чтобы в самый тяжелый момент сражения не допустить повального бегства. По крайней мере, очень хочется надеяться на это.

Сами тугиры называли себя чулохами — «сыновьями Неба».

«Ну что ж, туда мы вас и отправим, — думал я, покачиваясь в седле Ворона и держась рядом с восседавшим на белом жеребце дормоном. — Потому что не станет чулохов, исчезнут и все вопросы, связанные с легитимностью правления Тотонхорна, и тогда вместе с ним мы сможем решать и другие задачи».

Глава 11 Лучок и капустка

Глава 11

Лучок и капустка

За те три года, что я не видел дормона вардов, Тотонхорн заметно сдал. Борода стала сплошь седая, добавилось морщин на лице… Еще он здорово похудел, и это сразу бросалось в глаза. Мы молча ехали с ним в стороне от общей колоны и думали каждый о своем. Не знаю, о чем думал абыс, но, судя по выражению его лица, мысли его явно не веселили.

Я же прокручивал в голове разговор с Коллайном, состоявшийся перед самым отъездом. Настроение в тот вечер почему-то было игривым, и я, вспомнив наши прежние пикировки, решил устроить словесную дуэль.

— Анри, — заявил я, наблюдая за тем, как он рассматривает бокал с бренди на свет. У него вообще скоро войдет в привычку рассматривать мир сквозь стекло бокала. — Я вот что тут было подумал…

Коллайн отвлекся от созерцания содержимого чаши и благосклонно кивнул: слушаю, мол. Наедине с ним мы могли позволить себе обращаться друг к другу просто по имени, без всяких ненужных условностей. Вообще Коллайн, помимо всего прочего, мне нравился еще и тем, что не было в нем снобизма человека с длиннющей родословной, постоянно державшего на лице соответствующую данной ситуации маску. С ним можно поговорить о многих вещах, предаться воспоминаниям и даже от души подковырнуть, услышав в ответ не менее душевную колкость. И это было по-настоящему здорово. Как приятно посидеть вот так, запросто, прерывая воспоминания другого репликой: «А помнишь?» — и услышать в ответ: «Конечно, помню, а ты?»