Кстати, братец просто-таки с ножом к горлу пристал: продай да продай ему патент на «Единорог»! Да блин горелый! Во-первых, патент не мой, а Рукавишникова, а во-вторых, я не уверен, что этот патент стоит продавать. Хотя… Лицензию все-таки стоит продать. Наверное. Денюжки нам пригодятся. К тому же, если я не ошибаюсь, у французов уже первые экземпляры «Гочкиса» появляются… Ладно. С этим потом. А сейчас я, пожалуй, и пообедать не откажусь…

Нас встречают сияющий электричеством зал, гром оркестра, великолепно сервированный стол и… и сердитые лица Моретты и Донны. Детишкам-то все равно: Вилли-младший и Фриц быстро нашли общий язык с Мишкиным, который их совсем немного старше.

Мишкин тоже здесь. После всех печальных событий годовой давности он отправлен в Александровский кадетский корпус. Там к нему в качестве местных «дядек» подключились кадеты-кавалеры, те самые, что уцелели во время Октябрьского восстания. Попав в надежные руки старших кадетов, постреляв из револьвера, винтовки и пулемета, Мишкин окончательно плюнул на свои прошлые военно-морские увлечения, и теперь его кумирами являются два Александра – Македонский и Невский, Суворов, Ренненкампф и старший брат. По данным Васильчикова, в корпусе у Мишкина под подушкой хранятся цветные открытки серии «Государь и православное воинство громят врагов Отечества». И самой любимой его открыткой является моя раскрашенная фотография верхом, в алом чекмене и с шашкой на излет, которую неугомонный Рукавишников-барон успел щелкнуть в момент нашей атаки на бритишей, прищучивших «Железняк».

На летние каникулы Мишкин прибыл в Москву, где тут же попал в заботливые руки Татьяны, Шелихова, Махаева, Васильчикова, Глазенапа и всех прочих окружающих меня сподвижников. Татьяна мгновенно занялась с ним немецким и литературой, Шелихов и Махаев – рукопашным боем и стрельбой. Долгоруков показывал ему работу министерств и ведомств, и Мишкин даже умудрился отдать одно толковое распоряжение: чтобы чай пить ходили не всем столом, а оставляя одного дежурного («Ну надо ж было малыша чем-то повеселить, государь, – одышливо объяснял мне Владимир Андреевич. – Вот и развлекли, как сумели. Заставили всех уйти, а ему потом показали: мол, стол-то – пустой!»). Васильчиков долго водил его по кабинетам и в конце концов сумел дать мальчишке более-менее разумное представление о своей работе, опустив, разумеется, некоторые моменты. Глазенап познакомил наследника с работой связи, дал постучать ключом, показал, как устроен телефон, – короче говоря, после общения с Глазенапом Мишкин долго сидел, чуть не замотавшись в добрый километр медной проволоки, пытаясь собрать телеграфный аппарат. В общем, впечатлений на него обрушилось столько, что последнюю неделю он только и мог восхищенно уточнять у меня: «И вы, братец, все это знаете?!»