Глаза запали, да и синие круги под ними не прибавляли гостю здорового виду.

Длинная шея.

Острый кадык.

Серебряная серьга в форме птичьей лапы. И само ухо престранное, вытянутое к верху. Знать, отметились в родословной парня пресветлые. С другое стороны, тем удивительней, что, невзирая на альвийскую кровь, выбрал он все ж темный путь.

— Доброго вечера, — вежливо поприветствовал Себастьяна ночной гость. И потянувши хрящеватым носом воздух, уточнил. — Не для всех, как я понимаю? Изволите темными искусствами баловаться?

И сказано сие было с немалою укоризной, от которой Себастьян пришел в смущение и даже поспешил оправдаться:

— Это не мы.

— Вижу, — гость протянул руку. И та оказалась тонка до прозрачности, этакую не то, что пожать, тронуть страшно, а ну как раздавишь ненароком. Однако пожатие оказалось крепким, а рука не такой уж хрупкой на вид. — Зигфрид. Если вы часом запамятовали…

— Ну что вы, как можно… то знакомство сложно было забыть. Это старший следователь Катарина…

— Из Хольма, — а вот глаза у парня пустые, вымерзшие будто бы. Ни удивления. Ни возмущения. Ничего-то в них нет. Не глаза — стекляшки.

— Имеете что-то против?

И пусть взгляд остался равнодушен, но почудилось вдруг, что стоит пареньку пальцем шевельнуть, и сам Себастьян прахом рассыплется, и Катарина, которая тоже, видать, ощутила что-то этакое, если сглотнула и от двери попятилась. Но Зигфрид усмехнулся, при том усмешка вышла кривою — левая половина лица поднялась, а правая осталась бездвижно — и произнес:

— Ничего. Нижайше прошу простить меня. Увы, некоторые воспоминания моего детства и, скажем так, затянувшейся юности, имеют дурное обыкновение негативно сказываться на моем настрое. Уверяю вас, я ни волей, ни неволей не причиню вам вреда.

И прижав руки к груди, он поклонился.

— А теперь убедительно прошу оказать мне любезность и позволить спуститься… одному, — уточнил он. И с некоторой толикой поспешности добавил. — Живым там делать нечего. Пока. Я подчищу, а дальше вы…

…здесь было почти как дома.

И речь шла именно о том доме, который так долго держал Зигфрида в плену, не позволяя умереть, но и отравляя каждое мгновенье жизни. Тогда, раньше, ему казалось, что, если выпадет хотя бы малейший шанс сбежать, причем не важно, в жизнь ли, в смерть ли, Зигфрид им воспользуется.

Но его освободили и оказалось…

Оказалось, что мир переменился. И в новом, перекроенном по каким-то вовсе безумным лекалам, Зигфриду не осталось места.