Его род исчез.

Забыт.

И имущество его отошло, что к дальней родне, которая вовсе не обрадовалась возвращению Зигфрида и поспешила объявить его самозванцем, что к короне. Та тоже не обрадовалась и учинила проверку.

Дознание.

И еще одно дознание.

Зигфрида смотрели. Щупали. Заглядывали в глаза и в рот, и в уши. Святые братья орошали его святою же водой, заставляли произносить слова молитв, которые для Зигфрида давно уж утратили всякий смысл. И это длилось, длилось… и быть может, закончилось бы иным заключением, он чуял, что именно к тому все идет. Нет, не тюрьма, но монастырь.

Тихий.

Удаленный.

Закрытый. Самое место для того, кто столь долгое время един был с тьмою первородной. И все душеспасительные беседы подводили его к мысли об этом, Вотаном благословенном, месте, в котором отыщет он покой.

Покоя не хотелось.

И Зигфрид всерьез начал подумывать о побеге, когда однажды к нему не появился гость.

— Я тебе верю, — сказал он с порога и взмахом руки отослал храмовника. А тот, пусть и недоволен, но подчинился. И это уже было удивительно. — И я не думаю, что ты представляешь опасность для общества.

Гость был нехорош.

И не сказать, чтобы черты его лица были вовсе уродливы, скорее уж складывались они так, что лицо это становилось дисгармонично. Нос крупноват. Рот широковат. Губы тонки.

И главное, портрет-то узнаваем, пускай и минули сотни лет, а династия-то не сменилась.

— Матеуш, — представился гость.

— Зигфрид, — ответил ему Зигфрид. Кланяться не стал.

Зол был.

— Мой прапрадед велел бы тебя сжечь, — сказал королевич, закинув ногу на ногу. — Просто на всякий случай. Он многих жег, то ли характер был таков, то ли со страху… мой прадед кострами не баловался, но объявил бы самозванцем…

— Я не самозванец.