– Тут все подробно описано – и разностный счетчик, и автомат глубины. Чистая механика, не сложнее настенных часов. Слушай, а может, я с тобой?

Сергей ловко выдернул бумажки из пальцев у собеседника.

– Не стоит. Я и сам не знаю, когда туда доберусь. Андрюх, ты прости, но у меня правда дело… можно сказать, личное. Давай вечером на «Адаманте», хорошо?

III

III

Севастополь, контора портоуправления

– Недурно устроились… – язвительно заметил Коля. – Светло, не пыльно, даже мух нет. Служи – не хочу! Главное, война далеко.

Побагровевший от негодования Штакельберг вскочил, задев высокую стопку картонных папок на углу стола. Пирамида качнулась и обрушилась. Штакельберг чертыхнулся сквозь зубы и кинулся подбирать. Двигался он как-то неловко.

– Вот-вот! – безжалостно продолжал Михеев. – Вы бы поосторожнее, барон, а то, глядишь, придавит вас… делами. Так и снова в госпиталь можно угодить! Впрочем, вам там, как я слышал, понравилось?

Штакельберг резко, будто его кольнули шилом, выпрямился. Папки снова посыпались на пол. Адашев, молча наблюдавший за этой сценой, покачал головой и принялся собирать разлетевшиеся бумаги.

– Я не потерплю… – голос его срывался. – Вы не смеете так говорить! То, что я пока на этой службе, не моя вина. Врачи запретили…

– Ах, врачи? – участливо покивал Коля. – Тогда конечно. Надо беречь себя для семейной жизни.

– Не сметь касаться моих личных дел! – Голос Штакельберга сорвался на крик.

– Нет уж, позвольте-с! Месяц назад это были мои личные дела, пока вы с вашей липовой дыркой в плече не сбежали с передовой!

– Ну-ну, Никол, полегче… – заметил с пола Адашев. – Не переходите границы. Наш Петюня, хоть и ходок, а от фронта не бегал, дрался не хуже вас.

– А мне плевать, граф, как он дрался! Я не потерплю такого оскорбления!

– Оскорблением вы называете то, что Александра Фаддеевна предпочла меня? – спросил Штакельберг. Он уже справился с собой и теперь стоял, прямой, бледный, заложив руки за спину. – Поверьте, меня самого это мучит. Когда мы объяснились, я сказал, что…

– Ах, мучит его! – вконец вызверился Коля. – Ну, так я тебя избавлю от мучений, гнида остзейская!