– Я знаю, – сказал Ричард.

Несколько минут мы сидели в полной тишине. Вдруг он неожиданно произнес:

– Покажи мне свои руки.

– Нет, – тут же ответил я, резко и даже грубо. – Я их никому не показываю. Никому и никогда. Ты же знаешь, я уже говорил тебе.

– Прошло уже пять лет, Артур. Почему ты не хочешь показать мне их сейчас? Ответь мне, хотя бы, почему?

– Я не знаю. Я не знаю! Все это очень непросто и мне самому трудно во всем этом разобраться. Могу я в конце концов, быть просто не готовым к этому? Могу я быть просто не в состоянии объяснить, что к чему?! В конце концов я просто имею право спокойно сидеть на собственной веранде собственного дома – уж это я знаю точно!

Ричард хорошо понимал, что я просто нервничаю. Поэтому он отнесся к этой моей вспышке спокойно и не обиделся, а лишь вздохнул и задумчиво посмотрел на море. Солнце уже клонилось к закату и вода была покрыта красновато‑оранжевой рябью.

– Я пытаюсь понять тебя, Артур. И мне очень не хочется думать, что ты сходишь с ума…

– Если бы я сходил с ума, то руки я тебе показал бы, – сказал я и мне было очень трудно произнести эти слова. – Но только если бы я действительно сходил с ума.

Ричард поднялся и взял свою трость. Выглядел он в этот момент каким‑то очень старым и больным.

– Я пойду схожу за багги. – тихо произнес он. – И поедем поищем могилу мальчика.

– Спасибо тебе, Ричард.

Идти нужно было недалеко. Дом Ричарда находился совсем недалеко от моего, прямо за Большой Дюной – длинным песчаным холмом, протянувшимся вдоль почти всего мыса Ки Кэрэлайн. Его дом даже видно немного с моей веранды, а сейчас я видел и крышу машины, за которой он ушел несколько минут назад. За эти несколько минут небо над заливом как‑то очень быстро стало свинцово‑серым и до моих ушей отчетливо донесся рокот грома.

Я не знал имени мальчика, но его лицо всплывало в моей памяти снова и снова. Я видел его худенькую фигурку, шагающую в ярких лучах солнца вдоль берега моря. Под мышкой – крупная сетка для просеивания песка. Кожа – почти черная от каждодневного многочасового пребывания под солнцем. Из одежды – только шорты из грубой парусиновой ткани. На дальнем конце Ки Кэрэлайн находится большой общественный пляж и там этот молодой изобретательный человек набирал за день долларов, может быть, по пять, просеивая через сетку песок и выискивая в нем десяти или двадцатипятицентовые монетки, вывалившиеся из карманов отдыхающих. Каждый раз, в своем воображении, я пытаюсь подойти к нему и каждый раз он испуганно шарахается в сторону и пытается затеряться в шумной толпе беспечных пляжников, приезжающих сюда на Кадиллаках и разгульно‑бестолково сорящих деньгами. Думаю, что он жил в этой небольшой деревушке, что находится в полумиле отсюда, рядом с почтой.