– Они ждут от меня решения завтра утром, – говорит она и прикуривает сигарету. Легкий дымок закрывает ее лицо вуалью.

– Скажи, что тебе нужно еще немного времени на размышление, – отвечаю я. – Скажи, что ты должна хорошенько подумать.

– Это чертово Агентство. У них нельзя просить времени. У них ничего нельзя просить.

– Сара, я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.

– Это все, к чему я всегда стремилась, – говорит она и стряхивает пепел в пустую жестянку из‑под лимонада.

И что там за решетка вдруг

Замглила Солнца свет?

Иль это корабля скелет?

Я сделал еще шаг к пропасти, страстно желая, чтобы все это закончилось, и я проснулся. Если бы сон закончился, мне не надо было бы туда смотреть. Если бы я смог проснуться, меня ждала бы бутылка шотландского, или бурбона, или текилы, чего угодно, лишь бы смыть сухость во рту. За моей спиной поднимется Солнце – далекое и бледное, затерявшееся среди других звезд, в наушниках что‑то гудит и потрескивает.

– Если это то, чего ты хотела, так бери его, – говорю я, как говорю всегда в таких случаях, и эти слова я не могу взять обратно. – Я не собираюсь стоять на твоем пути.

Я понимаю, что Сара совсем не это хотела услышать. Конец. Занавес падает, и все кланяются. На следующий день, в среду, я отвожу ее в аэропорт Лос‑Анджелеса, и в 4.15 Сара отправляется в округ Колумбия.

Мы еще более одиноки, чем раньше.

В ночь самоубийства Ронни написала на стене своей комнаты в Ла Каса эти шесть слов собственной кровью.

Мои ботинки совсем не оставляют следов на скользком бело‑голубом льду. Еще несколько шагов, и я останавливаюсь на краю и спускаюсь на широкую ступеньку, образованную случайно упавшей глыбой. Ступенька выдается над краем пропасти на несколько метров. Постоянно поднимающийся пар сгладил ее края. Со временем глыба под воздействием паров и тепла сорвется со своего места и рухнет вниз, в кипящую бездну. Я набираю в грудь пересушенного затхлого воздуха в своем шлеме и заглядываю в глотку Сакпата.

– Скажи, Дит, какого черта ты надеялся там найти? – спрашивает Ронни. – На что это должно было быть похоже? На маленьких серых человечков, знающих все ответы, только спрашивай? Или нескольких доброжелательных экстремофилов, прильнувших ко дну безжизненного моря?

Я ничего не могу вспомнить. Я пытаюсь, но не могу. Все ночи напролет я лежу без сна и пытаюсь вспомнить.

– Я думаю, это не важно, – говорю я, и Ронни снова начинает плакать.