Что касалось приближавшейся к Солитэру флотилии, то о ней они стойко продолжали хранить молчание, на какие бы уловки ни шел Айзенштадт, пытаясь разговорить их. В конце концов, он отчаялся и прекратил свои попытки. Но лишь после того, как выпросил у них заверения, что они помогут провести корабли с наблюдателями на борту, которые входили в состав комиссии Патри.

Вскоре прибыла и сама комиссия в составе двух кораблей Службы безопасности, нагруженных огромным количеством хитроумнейших штучек-дрючек для фотографирования, сканирования, анализа и измерения и, как я слышал, более чем с дюжиной зомби на борту. Мысль о последних заставила меня похолодеть, и я уже с ужасом представлял себе, как буду жить бок о бок с тюрьмой смертников. Но вскоре выяснилось, что мои опасения оказались напрасными — вместо того, чтобы расположиться рядом с нами, комиссия решила основать свою штаб-квартиру в нескольких сотнях километров от нас на одной из бывших нелегальных баз контрабандистов. Они остановились там, не желая жить в довольно убогих, по их мнению, условиях, типичных для такого паллиативного варианта жилищного вопроса, какой представлял собой наш не обретший осёдлости лагерь у скал.

Принцип отбора людей в эту комиссию вселил в меня кое-какие надежды. Бизнесмены и политические лидеры, влюблённые в свой комфорт и благополучие, были в числе тех, кто не склонен выстрелить первыми в отличие от дуболомов из Службы безопасности Солитэра, возомнивших себя выдающимися военными стратегами. И, действительно, возвратясь после встречи с ними в месте их пребывания, Айзенштадт сообщил мне, что, вопреки ожиданиям Фрейтага на обратное, вопрос об установлении Патри контактов с флотилией стоял на повестке дня работы комиссии. И я вынужден был признать, что это совсем даже неплохо.

Тем временем комиссия отправила на разведку свои корабли, а я вернулся к своим обязанностям, загнав куда-то глубоко-глубоко в подсознание все мысли о неприятельской флотилии… и оказался совершенно не готовым к тому, что, когда две недели спустя, на меня свалилось это…

В то утро Айзенштадт и Загора вели один из своих, как обычно, бесполезных разговоров с гремучниками. В полдень Батт-сити опустел, за исключением двух охранников Службы безопасности, производивших своё рутинное патрулирование ограждённого проволокой коридора, ведущего из нашего лагеря. Было как раз очень удобное время для того, чтобы сесть и понаблюдать за гремучниками, без риска быть чем-то отвлеченным, и этому занятию в последнее время я мог посвящать достаточно много времени. Моей конечной целью было научиться прочитывать их подобно тому, как я умел прочитывать человеческие особи. Но это, как впрочем, и всё, что было связано с гремучниками, было обречено застыть на мёртвой точке. Имелось множество самых различных, хоть и не очень отчётливых сигналов, исходящих от этих беловатых силуэтов, которые я был в состоянии различить — движения, смена оттенков окраски, даже едва уловимые звуки, — но собрать всё это во что-то более определённое, нежели просто категория сознательное-бессознательное, всё ещё было недоступно. Я готов был всё бросить, но пока они продолжали отмалчиваться, я не оставлял своих попыток узнать хоть что-то существенное. В особенности я был предельно честен по отношению к самому себе, если это хоть как-то могло лишний раз подтвердить мою и Каландры пригодность для дела доктора Айзенштадта.