Сильвия отбросила с глаз рыжую прядь волос.

— Сам сварил.

— Рассказывай, — заявил с привычным недоверием Гольдфарб.

— Говорю тебе, сам, — с упрямством и обидой повторила Сильвия. — Мы с Дафной помогали. Когда знаешь, что и как, это совсем просто. Может, после войны… если вообще что-то останется после войны… но если останется, я открою собственную пивоварню и паб рядом с нею. Я бы и тебя пригласила, но ты как начнешь опрокидывать кружку за кружкой, разориться можно.

Гольдфарб привычным движением опорожнил свою кружку.

— Если твое пиво будет не хуже этого, я обязательно приду. А сейчас принеси-ка мне еще одну.

Гольдфарб провожал Сильвию взглядом, пока она не скрылась среди массы посетителей. Со времени появления ящеров она была первой, от кого Гольдфарб услышал о том, что может быть после войны. Одно дело — думать о том, что будет, когда разобьют джерри; но война против ящеров, как ему казалось, может продолжаться до бесконечности… если только люди ее не проиграют.

— Привет, старина, — произнес рядом чей-то заплетающийся язык.

Гольдфарб обернулся. Судя по облику Джерома Джоунза, тот уже нагрузился значительно ниже ватерлинии и мог затонуть в любой момент.

— Хочешь знать, чем я сегодня ужинал, помимо картошки? — поинтересовался второй оператор радара. — Печеными бобами, вот чем.

Глаза Джоунза светились от плотоядного триумфа.

— Что-то кроме картошки — это, разумеется, событие, — согласился Гольдфарб.

В Англии было голодай, и не только потому, что остров не мог обеспечивать себя растительной пищей в достаточном количестве, но еще и потому, что ящеры, бомбившие железные дороги, мешали доставке имевшегося продовольствия.

— Так что можешь не особо задаваться своим болтанием в воздухе с этими проклятыми летчиками… Печеные бобы!

Джоунз причмокнул губами и дохнул на Гольдфарба. Печеными бобами там не пахло — из недр Джерома валил густой запах пива.

— Я не задаюсь, Джером, — вздохнув, ответил Гольдфарб. — Мне приказали это делать, и я выполнил приказ.

Дэвид знал: его бывший напарник по станции обижается, что не его выбрали для полетов на борту «Ланкастера». Джоунз страстно хотел оказаться в воздухе на боевом дежурстве (впрочем, никто его не мог за это осуждать). И не только из-за патриотизма. Была тут и другая причина. Болтаясь на земле, он по-прежнему не имел успеха у официанток из «Белой Лошади».

Но в данный момент Джоунз, вероятно, был уже слишком пьян, чтобы осчастливить любую из двух девушек, даже если бы та устроила перед ним стриптиз, а потом потащила в постель. Джоунз моргал, уставившись на Гольдфарба, будто совершенно не соображал, кем является его друг (или бывший друг? Гольдфарб надеялся, что это не так и что ревнивая зависть Джерома не зайдет далеко). Потом в мутных глазах Джоунза вновь появилась некоторая осмысленность.