– Я же говорю – голова у вас соображает.

– Вы не ответили.

Он прислушался: чип будто умер. Он решился, выпалил, будто бросаясь в холодную воду:

– Надо убивать, чтобы не быть убитым самому – так меня учили. Никто не может от этого уйти. Мы ведь на войне. Только не все это понимают. А мне очень хотелось выжить.

– Зачем?

– Чтобы отомстить, зачем же еще? Они убили моих родителей. А из меня ручную собаку делали. Знаете, как из малолетних бандитов готовят убийц, преданных родине, которую они терпеть не могут? Там ведь регулярно мозги промывают, гипновнушения делают, оттуда все страшно верными гроссгерцогу выходят. Только я их так ненавидел, что все их внушения со временем рассасывались. Ничего они со мной сделать не смогли. Наверное потому меня и сунули в… ну, неважно. Там, где я оказался, безбашенные нужны. Безбашенность там – основа, нормальные там не выдерживают.

– Расскажите еще, – попросила она.

– Про что?

– Про себя.

– Интервью берете? – Он попытался разозлиться, но у него ничего не вышло. Злость будто умерла, не дожидаясь утра.

– Да нет, что вы. Мне по-человечески интересно. Все, что вы пережили, – ужасно. Таких испытаний хватит на много обычных людей.

Он усмехнулся:

– Это там, у вас. Здесь многим и похуже приходится. А рассказывать нельзя – умру.

– Жаль. Я не знала, что в рейхсвере служат парни вроде вас.

– Дикие?

– Нет, не белые.

– Полно. Их суют в самые гиблые места. Совсем по Ницше: умрите в нужное время.

Она молчала так долго, что он начал беспокоиться – не уснула ли? Хотелось, чтобы она спросила что-нибудь еще. Он и не подозревал, как это хорошо, когда можно кому-то довериться. Во всем. От окна тянуло холодком, и ему сейчас не верилось, что они в тропиках. Ливень унес тепло. Влажный холод напомнил ему о доме. Не о том, где побудка в пять тридцать, а потом зарядка с голым торсом. О настоящем, о том, где у него был свой крохотный уголок, детская; когда осень приносила дожди, его окно запотевало в точности как это.

– Вам ведь действительно ничего не угрожает. Там, снаружи, полицейские. Им нужен только я.

Она молчала.