Поляна, окруженная лесом, заросла высокой, ядовито-зеленого цвета травой, в которой постоянно встречались прочные засады из паутины с неизменными белыми коконами посередине. В коконах прятались хищные насекомые, выглядящие, однако, не как пауки, а скорее как ненормально раздувшиеся гусеницы. Едва нить их засады коснется какое-нибудь животное, гусеницы-пауки молниеносно выстреливают тело вперед и впиваются мощными челюстями в жертву, порою принося серьезную боль.

Слабый свет догорающего костра не в силах был разбавить ночную темноту. Звезды и туманности едва помогали ему.

Под навесом из наломанных веток сидели два человека. Поздний ужин, состоявший из противных кислых плодов, гроздьями висящих на длинных лианах по всему лесу, голод совсем не утолил. Но и желание есть далее тоже пропало.

— Черт, как надоели мне эти поганые «помидоры», — в сердцах пнул один из плодов мужчина. — Хочется мяса. Я б даже собаку съел. Или кошку, на худой конец.

Сидящая рядом женщина кивком согласилась с ним. Не смотря на то, что ночь была теплая, она куталась в широкую рубаху.

Немного помолчав, мужчина вновь подал голос:

— Четвертый день толком ничего не ели… Знаешь, мне кажется, «помидоры» только провоцируют голод. Аж живот сводит.

— Постарайся не думать о голоде, — ответила женщина, поковыряв веточкой в углях. — В любом случае эти плоды — единственное, что можно есть.

— Ты точно уверена? Может, сварим одного из фаготов, а? Чем-то раков напоминают…

Женщина кисло улыбнулась:

— Валяй, попытайся. Тебя они варить даже не подумают, так съедят.

Мимо прожужжало какое-то крупное животное, покрутилось на границе поляны и леса и нырнуло в бесконечную череду многолетних стволов. Впрочем, крупным оно было лишь относительно: на Зеленой едва найдется с десяток видов организмов крупнее всё той же кошки.

— И устал я, — не унимался мужчина. — Спали-то всего три часа, остальное — марш-бросок сквозь джунгли.

— Может, прекратишь хныкать? Как маленький мальчик, ей-богу! Сильная половина человечества, понимаешь…

Мужчина не обратил внимания на ворчание женщины. Порывшись в кармане, он достал багровый плод — «единственное, что можно есть» — величиной с грецкий орех, потер об рукав хлопковой рубахи и закинул в рот. Лицо исказила гримаса отвращения вперемешку с мучением, однако он продолжал жевать, пока не проглотил вонючую, невкусную и почти непитательную кашицу.

В животе тут же заурчало.

— Ещё день такой диеты, и я начну грызть деревья, как бобер, — зло описал он свое положение.

— Давай-давай. Зубы сточишь — у них стволы в хитине.