— Ничего у меня не болит.

— Бедненький, как же ты работать будешь?

— Ты думаешь, я буду?

— Конечно. А что же ты еще будешь? Как же иначе?

Меня вдруг охватил неподдельный ужас от того, сколько мне еще им всем и ей предстоит сказать. И сколько не сказать Мне пришла та же мысль, что уже бывала неоднократно.

— Ежа, а ты… ничего, что мы — в автобусе? Тебе не…

— Не волнуйся Ты видишь, я спокойна. Я правда спокойна, Гарь Там что-то не срабатывает словно.

Мне показалось, что она не совсем искренна Но что я мог поделать? Ничего

— Не хочу об этом. Гарька, помнишь нашу песню? Ну, Пугачевой? Со старого диска? «Деревеньки, купола… И метель белым-бела…» Что-то там «закружила, чтобы снова я решила все вернуть». Мы вернули?

— Нам.

— Ну, нам. Все равно наше.

— Не совсем еще. Вот приедем, я тебе дам почитать одну смешную цитату. И потом, сейчас лето.

Женя отодвинулась, якобы пристально всматриваясь в меня. Я понял, что она выпила хорошенько. Язык у меня не повернулся что-нибудь сказать.

— Точно, Гарька. Ты стал нудным. Старость подкрадывается. Эй, как вас, Михаил Иванович Топтыгин. У вас там осталось? За счастливое избавление?

Вместе с флягой просунулся вихор. Во фляге звенело на донце.

— Слушай, Михаил Иванович, где шапочка твоя? Такая у тебя была лихая?

— Подарил. Лелика с Геником жалко, — сказал Хватов. — А еще жальче тачку. «Понтиак», видел, да?

— Да с ними-то что будет?

— Хотя тоже верно, может, вывернутся. — Хватов принял фляжку, опрокинул остатки. — А вообще, ни хрена ты, блин, не понимаешь, сатирик.

* * *