Сознание не могло подобрать нужных слов для того, чтобы в полной мере описать те картины и ощущения, какие она порождала. Слух поневоле напрягался в ожидании крадущихся шагов или цокота смертоносных когтей по бетону. Почему–то мародер не боялся, что сюда по их следам придут бюреры. Своим шестым чувством он ощущал, что эта опасность, пожалуй, миновала. Но все равно тревожно прислушивался. Тишина, ватная и глухая, казалось, наполнялась звуками на грани слышимости. Шорохи, поскрипывания, писк, даже как будто что–то похожее на плач младенца. Что это было? Свист сквозняков в давно мертвых тоннелях? Звуки еще работающих механизмов? Галлюцинации, рождаемые напряжением нервов? Ощущение, будто из темноты на него смотрит кто–то враждебный, недобрый, раздраженный, заставляло поневоле вздрагивать.

Осторожно и бесшумно Базука поднялся и шагнул в темный переход. Зачем он это сделал, он не мог понять. И чем дальше бандит шел, тем явственнее доносился до него голос, который голосом не был. Судьба словно подталкивала его сюда — может быть, всю его грешную и нелегкую жизнь. И он как кролик перед удавом был не в силах ни спрятаться, ни убежать. Но одновременно его простую грубую душу посетило некое странное незнакомое чувство — желание заглянуть туда, куда человеку удается заглянуть лишь перед смертью и ее ценой. Смутные образы из снов и кошмаров шевелились в его сознании, сообщая, что он приближается к своему предназначению.

Он явственно ощущал присутствие чего–то бесконечно, невероятно древнего и могучего, жившего миллионы и миллионы лет, достигшего вершин мудрости задолго до того, как волосатая обезьяна взяла в лапу камень и палку. Он теперь понимал дьяволопоклонников, стремившихся в Зону, — они тоже чуяли это, но по спеси и глупости полагали, что это — ихний козлоногий свинорылый божок. И почему он так боялся этой благословенной, бесконечно мудрой Тьмы??

Сейчас матерый убийца, убивавший и за пределами Зоны, а уж за Периметром, и подавно, видевший такое, от чего у иного бы помутился рассудок и о чем не хотелось вспоминать даже ему, был готов расплакаться от умиления.

Он шел, не помня себя, все дальше в глубину коридоров, что–то бормоча. Вся его жизнь уходила куда–то, стиралась из памяти, таяла как смутное отражение в запыленном потускневшем старом зеркале. Шел и шел, углубляясь в лабиринт, постепенно растворяясь рассудком в бесконечной тьме переходов.

Грань, когда разум окончательно угас под его толстым черепом, Базука прошел незаметно — и последней его мыслью была попытка вспомнить, как его звали по–настоящему. Он еще успел удивиться, что не может…