Челнок вышел на орбиту и на время стал искусственным спутником планеты. Он неторопливо вращался вокруг собственной продольной оси, отчего в иллюминаторе постоянно плыл слева направо мудреный рисунок созвездий.

– Невесомости нет, – подметила Маринка. – Но меня все равно подташнивает. Вестибулярный аппарат негодует, сверяясь в мозгах с картинкой, поступающей по зрительным нервам.

– Какая уж тут невесомость, если эта иноземная чудо-посудина без перегрузок нас на орбиту вывела…

– Да, настоящая фантастика. Интересно, когда я наконец окончательно разучусь удивляться?

– Надеюсь – никогда.

Они помолчали. Приближалась дневная сторона планеты.

– Знаешь, Маринка, – сказал Долгов, выбираясь из кресла и становясь перед ней. – Я был таким придурком, когда подозревал тебя в измене и караулил у спортклуба. Помнишь? Ты еще помадой щеку измазала на заднем сиденье машины…

– В тот момент ты был похож на ревнивого подростка. Это мне даже немного польстило, балбес.

Максим долго смотрел на жену, прежде чем продолжить. Он внимательно прислушивался к сбивчивому тиканью двух сердец – единственному звуку, оставшемуся среди космической тишины.

Наконец произнес:

– А я ведь готов вот так лететь и лететь с тобой куда-нибудь в бесконечность. Не оглядываясь. Лететь, пока не кончится время.

Она улыбнулась и тоже встала. Обняла его, положив голову на плечо.

– А как же все то, что останется позади? Друзья, дом, Земля?

Максим нежно погладил ее по мягким агатовым волосам.

– Ты – моя Земля.

Теплые Маринкины слезы упали на его вздымающуюся грудь.

За выпуклым диском росло сияние – это Солнце подсвечивало атмосферу, готовое вот-вот показаться и предстать во всей красе.

Звезды продолжали бежать слева направо.

Понимание приходило к Максиму медленно. Оно словно проверяло, способен ли он принять то, что на первый взгляд могло показаться совершенно безумным. Но это понимание, как ни странно, не пугало его.

Оно просто на порядок расширяло горизонт познания.