Сержант с ходу пробил хорошее пенальти находнику по копчику, отчего тот в моих руках сразу обмяк.

Потом, мимоходом содрав с Сажи пояс, Доннерман стал им вязать бандиту руки.

Внимательно посмотрев на Бориса, я начал сползать по стенке, карябая себе спину и нервически хихикая. Он был обут в тщательно зашнурованные форменные берцы, одет в красные трусы-боксеры и ремень с кобурой и мобильником, накинутым на плечо на манер берендейки.[348] Форма «ноль» — трусы в скатку!

Картина маслом.

Глухая ночь.

Экономный ночной светильник.

Узкий гостиничный коридор.

В нем я — абсолютно голый.

Сажи в халатике, распахнутом торчащими сосками, открывая нашему взору православный крестик между холмами грудей, плоский живот и красивое место схождения ног, покрытое вычурно подстриженным курчавым каштановым волосом.

Доннерман в омоновском неглиже.

И пара поверженных дуболомов под нашими ногами.

Посмотрели мы друг на друга и заржали, как кони.

Точно — цирк!

Потом сержант профессионально обшмонал находников, отложив к стене два пистолета «Глок-17»,[349] два запасных магазина к ним, маленький пистолетик из кобуры, найденной на щиколотке бандита, пронзенного бамбуком. В ту же кучу полетели складная наваха,[350] два бумажника, никелированные наручники, нехилый латунный кастет, связка ключей и охотничий манок[351] на них в качестве брелока.

Связанному локтями за спиной полуживому бандиту его же наручниками зафиксировали ноги. По ходу этого действия Сажи подсуетилась и с мстительным удовольствием голой пяткой расквасила бандюгану нос, отправив того снова в нокаут.

Под другим кренделем, которого я пырнул лыжной палкой, растеклась приличная лужа черной крови.

Боря приложил два пальца к его сонной артерии.

Я вопросительно посмотрел на Доннермана.

Сержант отрицательно покачал головой.

— Труп, — сказал он, — ты ему печень пробил.