Доннерман выпрямился, отцепил мобильник и, негромко бубня, стал по нему вызывать патруль.

В это время на лестнице послышался осторожный скрип обуви на деревянных ступеньках.

Доннерман кивнул мне на кучу пистолетов и показал рукой хватательное движение, не переставая вполголоса общаться с дежурным.

Я быстро подхватил в правую руку «Глок», а в левую — запасной магазин и переместился к выходу на лестницу, где неожиданно лицом к лицу столкнулся с еще одним поздним посетителем, который держал наготове большой черный пистолет. Нацеленный в мой живот!

«Ну вот и все…» — пронеслось под черепной коробкой, потому как свое оружие я даже не удосужился проверить на наличие патрона в стволе.

Вдруг рядом со стуком распахнулась дверь, и грохнул выстрел, отзываясь гулким звоном в ушах.

Череп бандита с правой стороны от глаза до уха вмиг разлетелся на куски, как от внутреннего взрыва, обильно орошая стену кровью и мозгом. В воздухе вспухло облачко кровяной пыли. Бандит, даже без части головы, на удивление крепко стоял на ногах, как бы еще раздумывая о смысле бытия. Потом разом рухнул, выронив большой пистолет на мою многострадальную ногу, и так уже отдавленную.

Это был польский «ВиС-35 Радом».[352] Тяжелая штука. Очень чувствительная, когда ею по ноге…

Напротив лестницы, в проеме открытой двери, стояла Ингеборге, одетая только в распущенные волосы и черные трусики в мелкий цветочек. В ее вытянутой руке дымился верхним стволом маленький ювелирный «дерринджер», подаренный ей Кинг-Конгом Дональдом на американской Базе. Грудь ее учащенно вздымалась. Глаза горели. Валькирия!

— Убери пестик подальше, — крикнул ей сержант, — щас патруль примчится.

Я шагнул к Ингеборге, страстно поцеловал ее в губы и хрипло прошептал:

— Я твой должник, любимая.

Ингеборге ответила на мой поцелуй, но меня, кажется, не расслышала. Радужной оболочки в глазах практически не было видно — один большой зрачок. Как только мои руки ее обняли, так сразу она обмякла и повисла на них.

«Дерринджер» со стуком упал на пол.

Вслед за ним последовал «глок». Мешал он мне.

— Все хорошо, родная, все уже кончилось, — приговаривал я, одновременно встряхивая ее крупную тушку и пытаясь увести в сторону кровати. Но это было тяжело: Ингеборге — девушка крупная и была как не на своих ногах.

В номере на соседней койке сидела в позе лотоса Антоненкова, глядя на меня широко распахнутыми глазами, и, казалось, сейчас вскинет голову и завоет, как волчица на луну.

— Что сидишь, — крикнул я ей, — помогай давай!

— Давай или помогай? — неожиданно переспросила она совершенно спокойным голосом. Даже слегка кокетливым.