— Уж сколько ни захотел — всё моё.

— Сам-то понимаешь, насколько обнаглел?

— А ты понимаешь ли, что люди разнятся, как снежинки? Есть те, кто выживет где угодно, лишь бы еда, вода и воздух были в достатке. А есть те, для кого родина — значимое понятие, знаешь ли. Я ведь даже не о патриотизме как таковом сейчас говорю. И даже не о берёзках-ёлочках. А о духовной тональности, звучащей именно здесь, в этом пространстве, в этих жизненных условиях, именно в соседстве этих людей. Та, которой я от рождения созвучен. Для меня не ощущать в своём окружении духовного резонанса — всё равно, что не дышать, не есть, не пить. Я сдохну. Ты вообще способен это понять?

— Зачем ты мне это говоришь? Зачем доказываешь?

— Я думал, тебе интересно. Иначе зачем мы вообще разговариваем?

— Мне перед смертью — а я нисколько не сомневаюсь, что ты меня убьёшь! — интересно только одно. Знать, что ты всё равно расшибёшься о Гильдию и потеряешь всё, что с таким трудом приобрёл, вместе с самой жизнью. Это утешает.

— Ну-ну…

— Знаю, что так и будет.

Я только плечами пожал. Сожаления о том, что придётся сделать с ним, и не только с ним, в процессе разговора ослабли, а теперь и вовсе пропали. Да, ребята, что поделаешь, раз уж мы воюем? На войне нет этики и морали, на войне приходится думать о результативности своих действий, а запланированные действия были самыми результативными. Айн, осознав, что я не передумаю, заметно подобрела, полюбопытствовала, буду ли я так же уступать ей и в будущем, а если буду, то на каких условиях. И терпеливо дожидалась, когда найдётся минутка на проведение кровавого обряда.

— Когда вы предполагаете начинать операцию? — спросил у меня спецназовец.

Это был мой соотечественник по имени Семён. Он тоже относился ко мне с подозрением, смотрел свысока, но в разговоре всегда был вежлив и осторожен. Сообща главы спецназовских групп назначили его ответственным за переговоры со мной, хотя бы потому, что мы общаемся на одном языке. Да и понимал он меня намного лучше, чем китайцы или американцы.

— Начинайте сейчас.

— А стоит ли так возиться с ним? — Он неопределённо кивнул в сторону, но и так стало понятно, что спрашивает о пленнике. О ком же ещё?

— Возиться? Да я и не вожусь. Но мою девицу надо ублаготворить. Чтоб она была способна на лучшую магию, чем обычно. Как раз сейчас это особенно важно.

— Ты про эту свою?.. Она способна будет на активные действия? Хм… И каково оно вообще — вот так работать?

— Странно. Выглядит, как узаконенная шизофрения. Но вообще ко всему на свете можно привыкнуть. Я привык.