И вот она молит о милости сумасшедшего скюльвенда. Требует справедливости.

Дура никчемная! В тот самый миг, когда Найюр опустился на нее своей окровавленной тушей, она поняла. Нет ничего, кроме прихотей. Нет ничего, кроме подчинения. Нет ничего, кроме боли, смерти и страха.

Справедливость — всего лишь еще один вероломный идол Гаунов.

Отец вытащил ее полуголой из-под одеяла и отдал в заскорузлые руки незнакомца.

— Теперь ты принадлежишь этим людям, Серве. Да хранят тебя наши боги.

Перист оторвался от свитков, нахмурился насмешливо и удивленно.

— Ты, Серве, должно быть, забыла, кто ты такая! Ну-ка дай мне твою руку, детка.

Идолы Гаунов ухмыляются каменными лицами. Насмешливое молчание.

Пантерут утер с лица плевок и достал нож.

— Твоя тропа узка, сука, а ты этого не знаешь… Я тебе покажу!

Найюр стиснул ее запястья крепче любых кандалов.

— Повинуйся моей воле, девушка. Повинуйся во всем. Иного я не потерплю. Все, что не повинуется, я затопчу.

Почему они все так жестоки с ней? Почему все ее ненавидят? Наказывают ее? Делают ей больно? Почему?

Потому что она — Серве, она — ничто. И навсегда останется ничем.

Вот почему Келлхус оставляет ее каждый вечер.

В какой-то момент они перевалили через хребет Хетант, и путь пошел вниз. Скюльвенд запрещал разводить костры, но ночи сделались теплее. Впереди простиралась Киранейская равнина, темная в восковых далях, точно кожица переспелой сливы.

Келлхус остановился у края утеса и окинул взглядом нагромождение ущелий и древних лесов. Помнится, почти так же выглядела Куниюрия с вершин Дэмуа, но Куниюрия была мертвой, а эта замля оставалась живой. Три Моря. Последняя великая цивилизация людей. Наконец-то он пришел сюда!

«Я уже близко, отец».

— Мы больше не можем так идти, — сказал позади него скюльвенд.