— Может, его обучали нелюди?

— Возможно… Но у нас есть шпионы — даже в Иштеребинте. Нам мало что неизвестно о действиях нинкилджирас. Очень мало.

Маленькое лицо оскалилось. Птица взмахнула обсидиановыми крыльями.

— Нет, — продолжил Синтез, нахмурив лоб, — этот дунианин — не подопечный нелюдей… Там, где был затоптан свет древней Куниюрии, уцелело много упрямых угольков. Один из них — Завет. Возможно, дуниане — другой такой уголек, не менее упрямый, — голубые глаза снова моргнули, — но куда более скрытный.

Сарцелл ничего не сказал. Рассуждения на подобные темы в его полномочия не входили — таким его создали.

Крохотные зубы лязгнули — раз, другой, как будто Древнее Имя проверял их прочность.

— Да… Уголек… и причем прямо в тени Святого Голготтерата…

— Он сказал этой женщине, что Священное воинство будет его.

— И он — не кишаурим! Вот загадка, Гаоарта! Так кто же такие эти дуниане? Что они хотят от Священного воинства? И каким образом, милое мое дитя, этому человеку удается видеть сквозь твое лицо?

— Но мы не…

— Он видит достаточно… Да, более чем достаточно…

Птица склонила голову, моргнула, потом выпрямилась.

— Дадим князю Келлхусу еще немного времени, Гаоарта. Теперь, когда колдун Завета выведен из игры, он сделался менее опасен. Оставим его… Нам нужно побольше узнать об этих «дунианах».

— Но его влияние продолжает расти. Все больше и больше Людей Бивня зовут его Воином-Пророком или Божьим князем. Если так пойдет и дальше, от него станет очень трудно избавиться.

— Воин-Пророк, — Синтез закудахтал. — Экий он ловкач, твой дунианин. Он связал этих фанатиков их же веревкой… Что он проповедует, Гаоарта? Это чем-либо угрожает Священной войне?

— Нет. Пока что нет, Консульт-Отец.

— Оцени его, а потом поступай, как сочтешь нужным. Если тебе покажется, что он может заставить Священное воинство остановиться, сделай так, чтобы он замолчал. Любой ценой. Он — не более чем любопытный курьез. Кишаурим — вот кто наши враги!

— Да, Древний Отец.

Поблескивающая, как мокрый мрамор, белая голова дважды качнулась, словно повинуясь непонятному инстинкту. Крыло опустилось Сарцеллу на колено, нырнуло между бедер… Гаоарта напрягся и застыл.

— Тебе очень больно, милое дитя?