Каракку ощутимо покачивало. Возможно, именно это и послужило причиной пробуждения менестреля.

– Есть хотите? – спросила браккарка, поднимая голову.

– Да я уж и не знаю. Хочу, конечно, но наш высокоученый лекарь так напугал меня. Похоже, мне нужно пить цветочную росу и собирать пыльцу, словно пчелка.

– Совсем не обязательно. У нас есть пресные лепешки, сушеный виноград, орехи. Все равно вам другого сейчас нельзя.

– Вот и я про это. Ничего мне нельзя. Мне и жить нельзя.

– Не будете делать глупостей, проживете еще достаточно долго.

– Это каких глупостей?

– Ну, например, не попытаетесь забраться на грот-мачту и прыгнуть на палубу головой вниз.

– Вы за кого меня держите?

– За чуткую творческую натуру, которая принимает близко к сердцу любую мелочь.

– Вынужден вас огорчить – моя душа в жаке из воловьей шкуры.

– Хотелось бы верить. Вы, кстати, как – справить надобность не желаете? «Ночная ваза» под кроватью, а я выйду ненадолго.

– Благодарю, но пока не хочется.

– Ну, как знаете. Захотите – скажете.

Дар-Вилла протянула руку, взяла со стола листок пергамента, пробежала глазами строчки, морща нос. Выбрала из ряда расставленных бутылочек одну, очевидно, ту, о которой шла речь в записке, выдернула пробку. Протянула лекарство Лансу.

– Пейте.

– Та же гадость?

– А вы что хотели? Бутылочку бурдильонского?

– Не отказался бы.

– Ну извините. Вода сколько угодно. Позже я распоряжусь, вам заварят мяту.