Ладно, думаю, лирика лирикой, а делать что-то с этим Арчетом надо. А то мы так до вечера по кругу ходить будем.

Решил все-таки бокс на нем испробовать. На самбо он уже насмотрелся, пока я Олефа по двору возил, и теперь будет ждать от меня чего-то в этом роде. А внезапность, как говорит наш капитан, всегда ошеломляет.

Принял я стойку, потанцевал немного, смотрю — ага, остановился, озадаченно так смотрит. А я слева обманный выпад провел, а потом подскочил и выдал серию по корпусу. У него на миг дыханье перехватило, а я подсечку, а сам сверху — и в горло его ткнул, легонько, понятно, просто показать — убит, мол. Вскочил и руку ему протягиваю.

Арчет за руку уцепился, встал, ухмыляется во весь рот и горло потирает.

— Ловко ты меня свалил, — говорит. — Хорошо работаешь. Как эта штука называется?

— Бокс, — говорю, — если что, могу показать. Но только взамен на твою.

— Договорились.

Я к остальным повернулся.

— Ну что, — спрашиваю, — еще желающие есть?

— Есть!

Обернулся — точно, Кара.

— Тебе что, — спрашиваю, — вчерашнего мало?

А она на меня такими невинными глазками смотрит.

— Так то вчера было, — отвечает, — а сегодня уже новый день. Или боишься? — и лукаво так улыбается.

Мне-то, в принципе, все эти подначки мимо ушей проскакивают. Но уж больно она меня разозлила.

— Ладно, — говорю, — давай. Бог троицу любит.

Оглянулся — а олухи по сторонам заранее пасти разинули — спектакль смотреть приготовились.

— Покажи ему, Кара, — орут, — а то зазнаваться начнет!

Ну, хорошо, думаю, глядите. Будет вам сейчас опера в трех действиях, с горячими закусками в антракте.

Эх, мало меня, видно, капитан учил. Сколько раз повторял: «Самое страшное на войне, Малахов, это недооценка противника. Если ты решил, что противник глупей тебя, значит, это он тебя переиграл. Запомни это хорошо, Сергей, а то ведь у тебя действие нет-нет, да мысли опережает».