И пропустил опасность, ожидающую его на дороге.

Один человек отстал, и волчонок на всем скаку вылетел ему под ноги. Человек отпрыгнул в сторону и не испугался, сорвал ружье и закричал:

– Волк! Переярок! Эй!..

Выстрел грохнул ему вслед, дробь ушла выше – обсыпало зрелым семенем травы. Волчонок тотчас же спрыгнул с дороги в канаву, пробежал ею немного, продираясь сквозь заросли у самой земли, и резко повернул в глубь леса. А кормилица, вдохновленная выстрелом, завизжала еще азартнее, затрубил спущенный с поводка кобель. Люди заорали, ринулись на голоса собак, но запутались в густом придорожном малиннике. Но тот, что стрелял, уже прорвался и летел скачками, криком увлекая остальных.

Гейша все время подрезала ему путь в лес и гнала на людей, к дороге, а оттуда наперехват несся расхрабрившийся кобель. Охотники же затаились, замерли, рассчитывая встретить его внезапно, когда собаки выгонят на засады, но они были так близко и так предались азарту добычи, что не волны – поток агрессивной энергии фиолетовыми сполохами плыл и кружил по лесу. Они могли сидеть и того тише, и ветерок был им на руку, однако охотничий азарт – самое древнее и самое сильное чувство из всех, которые испытывает хищник.

Увести кормилицу далеко не удалось, мешал ее помощник, умело работающий в паре. И тогда волчонок развернулся к собаке и встал. Увлеченная гоном, она поздно заметила его и, резко остановившись, пробуравила лапами мягкую лесную землю, срывая мох.

Только сейчас Гейша узнала его и оторопело, не к месту, тявкнула, склонив лобастую, вислоухую голову. Волчонок прыгнул ей навстречу и с ходу сунулся под брюхо, так что ввел в еще большее замешательство. Материнская память, замешанная на страхе и неимоверной тяге к своему прапредку, сдавила ее волю крепче, чем ошейник. У собаки давно присохло молоко, но повинуясь бессознательному чувству, она легла на бок и откинула заднюю ногу, подставляя вымя. Волчонок еще помнил вкус ее молока и это наслаждение: на короткий миг припасть к сосцам и тянуть не пищу, а обволакивающую, согревающую и дающую силу жизни энергию.

Он мусолил пустые сосцы, бодал носом вымя, выжимая его, а Гейша, млея и страшась, повернула к нему голову и стала вылизывать за ушами.

В этот момент с дурным и, в общем-то, пустым лаем к ним вылетел гончак и сразу же замолк, будто подавился. Он запалился от бега и должен был бы часто и быстро дышать, вентилируя легкие, – не дышал, хотя язык вывалился длиннее, чем ухо. Он оторопел еще больше, чем Гейша, ибо в его собачье сознание подобное не укладывалось. Минуты две стояла полная тишина: охотники слушали собачьи голоса, собаки лишились их, каждая по своей причине. Наконец кобель сделал вперед пару шагов и задышал, что не понравилось волчонку; скосив глаз и не отпуская сосца, он зарычал. Гончак встряхнул головой, возмутился и залаял, отчего теперь на него ощерилась и кормилица. Этого он уже вынести не мог – с точки зрения собаки, налицо был сговор с противником, яростным, непримиримым и смертельным врагом, откровенное предательство, измена хозяину. Кобель запрыгал возле них, затрубил, и сейчас же за его спиной послышались голоса, тяжелый бег и хруст пересохшего от жары лесного подстила.