– Ты кто? – спросила самка, глядя почему-то мимо. – Ты ангел? Ты божий ангел? И пришел за мной?

Он уловил запах ее дыхания и в тот же миг отскочил в сторону: от самки, как от мертвой, исходил дух тлена, когда угасает не плоть, а жизненные силы. И в этом он почувствовал их различие, поскольку вместе с вкусом крови той, что посмела ласкать его в присутствии вожака стаи, вкусил ее страсть к жизни.

– Эй, ты где? – Самка, как слепая, протянула руку и ощупала пространство впереди себя. – Почему ты ушел? Возьми меня!

Волчонок отбежал в траву и лег, чтобы не достал источаемый самкой тленный дух. А она встала и пошла в его сторону с вытянутыми руками.

Она умирала при живой еще плоти. Душа едва теплилась, так что оставляла в пространстве тонкий, водянистый след, не наполненный ничем, и сохранялся лишь стойкий запах тела, опознавательный запах самки. Она переступила дорожку, забрела в траву, как в воду, и нырнула на дно. Насторожившись, волчонок слушал ее стоны – предсмертные, мучительные, и преодолев страх, осторожно приблизился к ее изголовью. Самка корчилась, тряслась, будто от холода, сжималась в комок или вдруг распрямлялась, как пружина, вытягивалась до хруста костей и жалобно скулила при этом. Сильнейшая боль сосредоточилась у нее в позвоночнике и темени и теперь прорывалась сквозь черепную коробку.

Он не видел раны, не знал природы этой боли и потому интуитивно опасался ее, но мертвеющая на глазах его сила жизни – та сила, что отделяет все живые существа от неживых, заставила волчонка делать то, что делал бы он, увидев открытую рану. Приблизившись, он лег и стал вылизывать огненное темя, как бы лизал раскаленную сковородку, однако боль черным потоком устремилась ей в затылок и спину, отчего самка выгнулась дугой и закричала. Тогда волчонок разорвал куртку, блузку и принялся зализывать позвоночник. Через несколько минут унял крик боли, однако она продолжала корчиться, ворочать головой и мешать ему. Волчонок отскочил, слегка присел, будто перед броском, и зарычал, сам того не ведая, какую силу вкладывает в этот рык. Кажется, на короткий миг сотряслось пространство, замолкли птицы, перестали звенеть комары и разом оборвался бесконечный стрекот кузнечиков.

Самка замерла, скрючившись, затем медленно стала распрямляться, конвульсивные движения ее становились слабее, короче, напоминая всхлипы наплакавшегося человека, и скоро вообще стихли. Тело наконец расслабилось, растеклось, и лишь мелко подрагивали кисти рук.

Спустя несколько минут успокоились и закрылись глаза. Она заснула, задышала ровно и лишь чуть-чуть постанывала от остывающей боли; волчонок же, вылизав огонь с головы и позвоночника, принялся за лицо, потом руки и в последнюю очередь вылизал ступни ног, стащив зубами туфли. Над спящей самкой забрезжил розоватый свет, словно от невидимой, скрытой тучами зари. И только после этого, широко разинув пасть и вывалив язык, как запаленный долгим бегом зверь, он пошел на реку и в несколько приемов долго пил и срыгивал воду, лежа на сыром песке – так, словно отравился ядом.