Несколько минут он мчался сквозь этот шкуродер, и Ражный едва успевал уворачиваться от сухих, разлапистых сучьев, летящих в лицо, и не было мгновения, чтобы оглядеться. Кобылица зазывала все глубже и глубже в лес и, кажется, была где-то рядом; мало того, почудился такой же призывный девичий смех, однако жеребец вырвался из елового мрака на большую поляну, а вокруг никого не было. Ражный отлично помнил с юности все окрестные леса, но такого не знал: чистый, девственный, замшелый от земли, он более напоминал сновидение. Непонятной породы деревья стояли, словно свечи, и кроны их плотно смыкались высоко над головой, едва пропуская рассеянный, зеленоватый и призрачный свет. Причем весь этот лес был изрезан желтыми полянами, над которыми вершины деревьев хоть и были разреженными, однако все равно образовывали завершенные сводчатые купола, отчего многократно усиливался, становился гулким и обманчивым каждый звук.

Жеребец сам перешел на рысь, потом и вовсе завертелся, заржал беспомощно, поскольку ответный голос кобылицы доносился отовсюду. Он носился с одной поляны на другую, кружился на месте, выискивая ушами источник звука, и по-прежнему не слушался поводьев. И Ражный вертелся вместе с ним, пока не ощутил за спиной движение и не заметил в просвете между деревьев мелькнувшее темно-синее полотнище.

– Туда! – жестко перевел удила, поднимая коня на дыбы. – Там!

Синяя, будто кусок ночи, тень плаща суженой – объекта охоты в зачине Манорамы – еще дважды колыхнулась впереди и исчезла, однако жеребец уже мчался след в след. Ражный не помнил этого леса, зато суженая знала его отлично и умышленно завела в обманчивые недра. Обычно Пир Радости справлялся на открытом месте, в чистом поле, и теперь она расплачивалась за свою хитрость: намученная скачкой по лесам, а более того истомленная трехлетняя кобылица, почуяв близость жеребца, зауросила и вышла из подчинения. Оксана нахлестывала ее нагайкой, но чаще попадала по деревьям или своему длинному, летящему покрову, под которым, Ражный знал, больше ничего нет. Гнедая тонконогая лошадка ржала почти беспрерывно, взбрыкивала и норовила скинуть всадницу. Крупный, опытный племенной жеребец настигал, как коршун птицу, и уже превращал погоню в любовную игру.

Лавируя между деревьев, суженая попыталась оторваться за счет легкости кобылицы, однако с виду тяжеловатый конь проявлял чудеса резвости и верткости, почти не отставая. Тем более впереди уже проглядывало широкое открытое пространство, где Оксане было не уйти и где было самое подходящее место для Пира Радости.