Потом они некоторое время лежали, не шевелясь. Ее волосы щекотали лицо, ребра упирались в его ребра с каждым жарким вдохом. Она поцеловала его открытый рот, потерлась носом о щеку, а он лежал и не шевелился. Она соскользнула с него, вытянулась рядом с довольным ворчанием, и он лежал и не шевелился. И он прижалась к нему, положила голову на плечо, и дыхание ее замедлялось, замедлялось, замедлялось, а он лежал и не шевелился.

Наверное, он должен был держать ее крепко, как скряга держится за свое золото, досуха выжать каждый миг, пока они еще вместе.

Но Бранд… не мог. Ему было муторно и погано на душе. А еще он боялся. И ее потная кожа липла к его, и жар ее тела душил, и он вывернулся из ее объятий и встал, запутался в темноте головой в пологе, с проклятиями захлопал ладонью и отбросил его. Полог захлопал и обвис, покачиваясь.

– Ты решил наказать мой шатер за недостойное поведение? – донесся до него ее голос.

Ее скрывала темнота. Только на плече отражался полумесяц света – видно, она приподнялась на локте. Глаза блестят. И золото в волосах.

– Значит, ты с ним сразишься?

– Ну да.

– С Гром-гиль-Гормом.

– Разве что он устрашится и не явится.

– С Крушителем Мечей. Творителем Сирот.

Имена тяжко падали в глухую темноту. Имена, от которых у самых великих воинов поджилки тряслись. Имена, которыми матери пугали непослушных детей.

– Сколько раз он выходил на поединки?

– Говорят, раз двадцать.

– А ты?

– Ты знаешь, сколько, Бранд.

– Знаю. Нисколько.

– Ну, примерно.

– Сколько людей он убил?

– Кладбища полны ими.

Теперь ее голос звучал сурово, и на одеяло падал злой красный отблеск браслета.