– Я подчиняюсь, – прошептал он с трудом. У него были мутные глаза.

Все остальное время отдыха мы пролежали без движения и без разговоров, даже мыслями не обменивались.

В середине второго перехода закатилась Оранжевая.

Впоследствии мы часто наблюдали ее уход, и он перестал нас волновать, но в тот раз мрачная пышность заката нас потрясла.

Когда светило коснулось горизонта, в однотонно золотом небе вдруг забушевали краски. По небу, как побежалые цвета по раскаленному металлу, пронеслись все мыслимые тона. Из золотого оно стало слепяще оранжевым – звезда пропала на созданном ею фоне, – затем красным, темно-красным, зеленым и голубым, а под конец все проглотила сумрачная фиолетовость. И ни единой звезды не загорелось на менявшем краски, постепенно гаснувшем небе! Оно становилось черным, только черным, ни малейшая искорка не нарушала зловещей черноты.

И это было так удивительно и страшно, что, несмотря на истерзанность, мы возбужденно заговорили.

– Ни луча наружу, ни луча к нам – полностью выпали из Вселенной! – воскликнул не то голосом, не то мыслью Ромеро. – Даже в древних преисподних было больше проходов в мир.

Петри интересовали другие вопросы.

– Что происходит во внешнем мире, когда мирок Оранжевой превращается вот в этакую вещь в себе? Как по-вашему, адмирал?

– Не знаю, – ответил я. Все мои силы были сконцентрированы на том, чтоб не сбиться с шага. – Будем живы – узнаем.

В темноте разгорались перископы головоглазов.

Вскоре они одни освещали планету – цепочка сумрачных огней, то усиливающихся, то тускнеющих. Временами казалось, будто ветер раздувал и гасил факелы.

– Скорей! Скорей! – кричал Орлан.

Он назначил второй привал. От ряда к ряду поползли авиетки с припасами, мы подкрепились. После еды снова раздалась команда:

– Собираться! Скорей!

Мы опять шли, обессиленные, по черной холодной планете, под черным холодным небом, освещенные, как раздуваемыми ветром факелами, неровным светом перископов, и нас подгонял яростный, как удар бича, окрик: «Скорей!»

6

6

Ночь длилась бесконечно, и какую-то часть ночи мы спали, а остальное время двигались, озаряемые призрачным сиянием перископов.

Утро застало нас на привале. Небо из черного стало фиолетовым, потом голубым и зеленым – краски на восходе менялись так же пышно, как на закате. А когда выкатилось небольшое, с апельсин, злое светило, все вверху снова стало однотонно золотым, а все вокруг – до боли металлическим.