– Тоже верно, заживо сгореть – скверная смерть.

– Смерть, она всегда смерть, не в том дело. Помнишь Мировола – тоже ведь сгорел, как сходил с эпицикла в атмосферу. Вытащили его из посадочной ступени, помочь хотели, шлем с него вместе с лицом снялся, а ведь не скажешь, что плохая смерть?

– Так, не скажешь. Предостойнейшая. Про него ведь и песню сложили?

– Вот не вовремя помереть – скверно, – рассудил воевода. – Помрёшь раньше времени, друзьям да родне печаль.

– А позже времени? – спросил Самбор.

– Тебе самому досада, что вовремя не помер.

Самбор фыркнул.

– Тебе, может, и рано ещё об этом думать, – воевода почесал переносицу.

– Может, и не рано, младость уходит, – неожиданно согласился мечник.

Вратислав на диво похоже фыркнул в ответ:

– Что младость уходит, полбеды.

– А что беда? Старость?

– И старость полбеды! Тоже беда, вернее, но настоящая беда – что старость, и она уходит, оглянуться не успеешь! Твоя правда, о смерти думать никогда не рано, сколько раз Норны в последние месяцы за твою нитку с ножницами хватались? А уж мне-то… Мы с Мествином и Мироволом были в школе не разлей вода, а сейчас я один остался.

– Отец рассказывал, вы побратались после того, как он тебя отметелил, а ты всё поднимался с земли и снова лез в драку…

Стройко вернулся с корзинкой яиц и замер, полным щенячьего восторга взглядом созерцая воеводу и мечника. Несебудка извлекла корзину из его рук:

– Руське про муку сказал?

– Да, матушка ключница!

Воевода отрывисто рассмеялся.

– Я наоборот помню. Уложил его, а он снова встаёт. «Ладно», говорю. «Так мы дело не решим, давай помогу тебе до почивален добраться, чтоб староста не увидел, а наутро у учителя биологии спросим». А побратались неделей позже, вот. – Вратислав указал на небольшой шрам на правом предплечье, один из многих. – Когда кровь мешали, не думал, что и впрямь в моих жилах его кровь течь будет.

– Это как?