– Давай-ка в деталях.

Село Балакирево стояло в трех километрах от места преступления. Опергруппа проезжала как раз через него: добротные дома, сытые небрехливые псы за оградами, на задах пасутся козы… И почти на каждой крыше недопеченными блинами сияют тарелки спутниковой связи. «Не бедствуют, в общем, жители Балакирева», – понял тогда Ерохин.

– Я тебе, Василь Сергеич, лучше заметки покажу, – решил Гнатюк. – Ты глянь свежим глазом, а там обсудим.

Сканы Ерохин сперва пробежал наискось, затем прочитал внимательнее. Подписаны все три статейки были говорящей фамилией Неравнодушный, и картина из них вырисовывалась любопытная. Пожалуй, даже жутковатенькая картина получалась, если верить печатному слову.

А из слов товарища Неравнодушного следовало, что живописнейшее место, поляну на обрыве в сосновом лесу в трех километрах от Балакирева, туристы облюбовали не так давно: всего пару лет назад. Но однажды проложенная народная тропа больше уж не зарастала.

В давние времена приезжие дачники да местные подростки жарким полуднем босиком приходили на реку, замирали на обрыве, любуясь открывающейся дивной панорамой излучины Оки, затем с дикими воплями сбегали по крутому песчаному обрыву и плюхались в прохладную текучую воду. Хоть нагишом купайся – никто тебя не видит! На полуразрушенной старенькой турбазе неподалеку даже в сезон набирается не больше двух десятков жителей, да и те так далеко не ходят – плещутся у себя в специально отгороженном лягушатнике.

Директор турбазы давно облизывался на лесной участок, который местные так и называли: Сосновая Поляна. То ли себе дом хотел там поставить, то ли имел наполеоновские планы насчет небольшой гостевой избушки, за ночевку в которой приезжие москвичи да питерцы платили бы неразумные деньги… Как бы там ни было, это дело у него не выгорело: участок относился к местному лесничеству, и идти навстречу директору (поговаривали, даже за приличную мзду) никто не согласился.

А затем появились первые палатки. Приезжали городские (точнее, условно-городские из ближайших Приокска и Зареченска), разбивали на Сосновой Поляне лагерь, врубали магнитофончик, жарили шашлычки-картошечку, справляли в наспех вырытой яме естественные надобности, а иногда обходились и без ямы: лес есть лес, все сгниет. Привозили с собой детей и собак, разводили костры, ну и по бутылочкам спьяну постреливали, не без этого. В результате босиком по лесу стало не пройти: не осколок поймаешь подошвой, так на консервную банку наступишь (как Лешка, теть-Тонин внук, распоровший ногу острым краем притаившейся в песке жестянки из-под кильки). Директор турбазы, поговаривали, был страшно недоволен таким наплывом «диких» туристов: шумели они по вечерам, музыку врубали на полную катушку, так что доносилось до его турбазы, и там уже, в свою очередь, возмущались пенсионеры, желавшие тишины и покоя.