Его мучила жажда. Он хотел хлебнуть воды из кадушки, но заметил около нее ковшик, похожий на тот, в котором принес сюда керосин. Поднял посудину, принюхался – в ковшике был квас – такой квас только Божий Одуванчик умела делать – одна на весь белый свет. Он не удержался, глотнул пару раз. Потом, решив, что прегрешение скрыть все равно не получится, допил остаток, крякнул, вытер губы рукавом.

Бабка Маргарита, словно почуяв, что на ее добро покусились, шумно затопталась у прикрытой двери, застучала в нее кулаком:

– Ты там ли, Гришка?

– Иду, иду!

Он кинул пустой ковшик в кадушку, вышел в предбанник. Входная дверь была приоткрыта, Божий Одуванчик внимательно разглядывала щеколду.

– И так сойдет, – объяснил ей Гриша. – Я шурупы покрепче протянул. А чтобы не отпадало, надо проволокой примотать.

Маргарита покачала головой, но ничего на этот счет не сказала.

– Ладно, сосед, иди домой.

– Тебе печку менять пора, – важно сказал Гриша, чтобы хозяйка поняла, что он тут не дурака валял, а делом был занят. – Я поглядел: насквозь прогорела.

– Знаю я. Или уж.

Она посторонилась, выпуская Гришку, а следом за ним и сама вышла из бани.

* * *

Маргарита, зная, что внук в деревенскую баню идет впервые, одним напутствием не обошлась – ей хватило колодца, чтобы понять, что только на слова рассчитывать не надо. Она проводила Борю по тропке до оврага, вместе с ним зашла в темную жаркую избушку, показала, как запереть щеколду на двери, как замотать ее проволокой.

– Можно, конечно, не закрываться, – сказала она. – Но у нас как-то воришка повадился украшения и одежду таскать, пока люди мылись. Так что ты лучше запрись от греха подальше. Воришку-то мы так и не поймали.

Она, не раздеваясь, объяснила, как похлестывать себя веником, выгоняя хворь из натруженных костей и мышц. Добавила, что на полке надо обязательно пропотеть, перетерпеть жар, зато потом, когда на вольный воздух выйдешь, будто заново родишься.

– Там в ковшике я кваску оставила, найдешь. Он пахучий такой – ни с чем не спутаешь. Ядреный, но ты его не пей. Ты его на печку плесни перед тем, как париться будешь, – аромат волшебный пойдет, и воздух целебным станет.

Уходила она неохотно, словно чувствовала, что забыла сказать еще что-то важное, и не могла вспомнить, что именно. Он закрыл за ней дверь, задвинул щеколду, закрутил проволокой – чтоб не отпала и чтобы вор не залез. Потом разделся, с интересом оглядывая свое щуплое смешное тело, отражающееся в мутном облезлом зеркале, приставленном к одной из бревенчатых стен. Окошко в предбаннике было маленькое, оно располагалось у самого пола, и света от него почти не было. Но бабушка предусмотрительно зажгла керосиновую лампу, поставила ее на лавку, где Боря бросил одежду.