– Я убил Уота олененком, – сказал я.

– Чем?

– Свистулькой. Я ее сломал, Уот умер.

– Врешь!

– Уот считал меня слабаком. Он был прав. Слабакам не нужен меч, нам хватает свистульки. Фьють-фьють, и враг повержен.

– Ну, как знаешь. Не хочешь отвечать, не надо. Чего ты смеешься?

– Когда я вру, это сразу видно. А когда говорю правду, ее считают враньем. Наверное, мне лучше молчать.

Тонг плямкнул чудовищной нижней губой:

– Молчать скучно. Когда еще кони вернутся…

– Как ты узнал, – я придвинулся ближе, – что Уота убили? Мы только вчера вернулись…

– Вы вернулись. Привели детей Сарын-тойона. Вы все живы-здоровы. Что из этого следует?

– Что?

– Что мой тезка не жив и уж точно не здоров. Иначе он не отпустил бы пленников. Вас трое, боотуров: ты, Кюн и этот… – Тонг глянул на Нюргуна. В ответ Нюргун набрал полную горсть грязи, сдавил так, что потекло между пальцами, и приложил мокрую ладонь ко лбу. Кажется, моего брата мучил жар. – Сперва я грешил на него. Притворяется, думал я.

– А теперь передумал?

– Да. Его болезнь… Раны тут ни при чем. Бейся он с Уотом, без ран бы не обошлось. Я в курсе, однажды мы крепко поцапались. Кюн? Сломанная рука? Кюн был пленником, Уот скрутил его, как мокрую тряпку. Значит, не Кюн. Остаешься ты.

– Я слабак, – напомнил я.

– И снова врешь. Ты кто угодно, только не слабак. Уот никогда не разбирался в людях. Мы тезки, но я другой. Ты мне не нравишься, Юрюн Уолан. Уезжай, а? Уезжай прямо сейчас, пока я не стал твоим врагом.

Я вздохнул:

– Не могу.

– Почему?