– «Разберусь позже»… – передразнил подчиненного Лордкипанидзе. – Да, глиф был исправен. Только консоль с датчиком горизонта торчала, словно мишень. Разумеется, человек бы в нее не попал. Но медеанцы – другое дело.

Он помолчал, обдумывая что-то. Спросил:

– Медсестру по имени Алла ты, случайно, не встречал там? Молодая, черноволосая, загорелая, спортивного телосложения?

– Не помню, – честно признался Клавдий, удивившись, куда клонит шеф.

– И ты не знал, что сиделкой Ставриди была медеанка?

Вот теперь все стало на свои места. Антаресец напрягся.

– Бабушку Ставриди убили медеанцы? И профессора Балашова? Кто еще? Учитель…

– Силантьев? Он-то сюда каким боком?

«Он мог знать о дневнике!» – едва не выпалил Клавдий. И прикусил язык, пораженный столь странным аргументом.

– Ладно, отдыхай, восстанавливай силы. – Глава Кей-Кей поднялся из кресла. – И старайся вспомнить все подробности поездки в Крым.

«Почему ты не рассказал о дневнике?» – укоризненно спросил Октавиан, едва за Лордом закрылась дверь палаты.

«Какое это имеет значение? Просто заметки престарелой женщины, интересные только ей самой да любителям мемуаров».

«Это важно! Ты сам предложил не везти дневник с собой. Если бы ты погиб, дневник переслали бы шефу. Но ты жив, потому должен распорядиться им сам».

«И что там, в этом дневнике? Почему ты не хочешь сказать прямо? Окт? Окт, ты где?!»

Темнота, отныне и навеки поселившаяся в его сознании, молчала.

* * *

На следующий день Клавдию разрешили вставать с постели. Он вполне справлялся со всем, с чем надлежало справляться разумному существу: самостоятельно дышал, самостоятельно ел и самостоятельно справлял естественные надобности. Ах да, разумному существу надлежит еще самостоятельно думать! В этом Клавдий уверен не был.

Получив относительную свободу передвижения, он первым делом направился в ванную комнату, к зеркалу. И долго стоял перед ним, рассматривая Октавиана. Веки тяжело опущены, не шевельнутся, лицо бледное, застывшее. Чтобы голова не болталась со стороны в сторону, шею жестко зафиксировали белым глянцевым лубком. И от этого казалось, что на плечах покоится голова гипсовой статуи.

Клавдий поднял руку, нерешительно коснулся пальцами щеки брата. «Окт? Ты меня слышишь, Окт? Где ты?» Плоть под пальцами была чужой, неживой, он не чувствовал прикосновений.