И до того ее голос казался слаб, что Митяй боялся, что из-за этих усилий она растворится в собственной койке навсегда, покинет этот бренный мир и исчезнет вместе с болезнью. Мальчик стоял в изголовье так, чтобы мать не видела, и плакал, не в силах подойти и прикоснуться к истерзанному болезнью родному человеку, боясь, что она перекинется и на него. Глупости, конечно, но Митяй не мог с собой ничего поделать, не мог подавить в себе чувство гадливости и брезгливости. Поэтому так и стоял позади изголовья, стараясь, чтобы мать его не увидела, не посмотрела с укором в глаза. Боялся, что не сможет отказать и придется подойти и сидеть вместе с ней, пока стеклянный взгляд не возвестит об облегчении – и ее, и его. О том, что наконец-то всем стало лучше: ей – оттого, что умерла, ему – оттого, что теперь не надо делать вид и лить слезы. Ненужные и опасные слезы, показывающие его слабость. Ведь сыну Воеводы этого нельзя, иначе подчиненные не смогут всерьез воспринимать будущего главу города.

Тетки хмуро выполняли свою работу, слушали, как женщина зовет сына, бросали быстрые взгляды на наследника Воеводы, но не смели сказать ни слова. Ни осуждающего, ни понуждающего. Может, внутри у них и горело все праведным гневом оттого, что сын не хочет правильно попрощаться с матерью, но тетки не могли этого показать, иначе – все, иначе – смерть.