– Ты точно гнилой, – буркнул Прохан.

* * *

Погоняло «Гнилой» приклеилось к нему сразу. Правда, в самом начале его величали «Гнилой интеллигент» и ржали, как жеребцы в табуне, когда он пытался драться. А дрался он неумело, но так, что даже самые отмороженные отступали. Потом слово «интеллигент» показалось кому-тот очень сложным, и его сократили до «интель».

А потом и «интель» исчез за ненадобностью.

И он стал просто Гнилой.

И «Гнилым» он жил уже пятнадцать лет, а многие из тех, кто его так прозвал, уже давно сгнили, хотя ни силой, ни наглостью дьявол их не обделил.

А он, Гнилой, который долго не мог смириться с тем, что выжить самому можно только отняв жизнь у кого-то другого, – он выжил.

И не только выжил, но и стал самым удачливым сталкером Твери и окрестностей.

Ему всегда везло.

Он всегда возвращался.

Но сейчас, идя по пустыне, которая когда-то была его родным городом, он знал, что не вернется.

Сможет он преодолеть Барьер или нет – это уже не имело значения.

Он чувствовал: его Путь подходил к концу.

9

9

По спекшемуся асфальту проспекта Чайковского Гнилой дошел до Привокзалки – площади, на которой стоял храм, восстановленный как раз перед Катастрофой.

Сейчас о храме не напоминало вообще ничего – как и о самом вокзале, но Гнилой помнил, на каком именно месте стоял собор в честь Александра Невского, а за ним, метрах в двадцати – новый железнодорожный вокзал.

Пройдя мимо невысокого холмика, под которым, скорее всего, нашел последний приют какой-то неудачник, Гнилой приблизился к оплавленной площадке, которая когда-то была храмом.

Остановился там, где, как он предполагал, когда-то был вход. Ему очень хотелось перекреститься и попросить Всевышнего о помощи – но он не мог поднять пальцев, которые вдруг стали тяжелыми, а слова застряли в горле, которое сдавил спазм.

Гнилой никогда не верил в Бога, и даже после Катастрофы не мог поверить, что Он есть.