Положите на весы оставшиеся десять планет. По меркам вновь разработанной «Инструкции о контакте» они были классифицированы как чрезвычайно опасные. Инструкцию разрабатывали не ксеносоциологи и ксенопсихологи – в основном Церковь вкупе с военными. На тех десяти планетах царили тишь и благодать, а колонисты и туземцы ходили друг к другу в гости. Пока.
Примите решение. Правильно. Коренное население уничтожили, возродив и облагородив древнее слово «геноцид».
Четыре и десять. На первых было легче: мы мстили. На остальных… Дейдра, Вольхана, Чибел-3… Титания.
На Титании я сломался. Я умер, и мой труп отказался пройти курс реабилитации. А те, кто прошел, по-прежнему служат на десантных кораблях военно-космического флота, только и ждущих соответствующего рапорта от исследователей с разведчиками.
Нас больше ничему не учили.
Мы больше ничего не умеем.
На меня кидают печальные взгляды, жалеющие взгляды, насмешливые – я не хожу в Церковь. Мне стыдно.
Мне стыдно за них, своих соседей, и тех, кто мне незнаком, за их поведение и образ мыслей. Они ходят в церковь, я – нет. Собственная «неполноценность» не унижает меня. Напротив. Но мне страшно – страшно оттого, что я не вижу в их глазах ненависти и гнева, пусть даже легкого неодобрения того, что я натворил. Что мы все натворили. И что они все делают сейчас, разумеется и единственно лишь на благо общества. Они, мои товарищи… бывшие товарищи на тяжеловооруженных десантных кораблях.
Поэтому мне страшно.
Страшно жить.
Этот груз, эта ноша – непосильны. Но я не пойду на курсы реабилитации, это даже хуже, чем пойти в церковь.
Изо дня в день я вскакиваю от привидевшегося кошмара, я плетусь на кухню и пью воду из чайника, носик которого похож на загубник боевого скафандра. Потом я сижу на кровати и покачиваюсь, обхватив голову руками. И глухо мычу.
Сегодняшний день не исключение.